Воюющий мир: как это выглядит с Востока

Есть реальность, существующая помимо нашего к ней отношения: на 200 с лишним государств приходится 5000 этносов и свыше 100 конфликтов с признаками острого национально-религиозного, а значит, и политического противостояния. Впрочем, эта статистика не охватывает огромные пространства, чтобы не сказать континенты: что мы знаем о межплеменных войнах фуала и малинке в Гвинее? Более 70 из условных 100 конфликтов насчитывают многовековую историю и обнаруживают способность затухать, обостряться, мимикрировать в иные, еще менее изученные формы, например в «архаические» — сословно-племенные, более «современные» — межэлитные или проявившие себя с недавних пор — «насильно умиротворенные».

Из тех же условных 100 конфликтов опять-таки порядка 70 хотя бы одной стороной противостояния имеют непосредственное отношение к Востоку. Видимо, поэтому в Китае, по крайней мере публичнее, чем на Западе, размышляют о войне и мире. Оттолкнемся от двух афоризмов. Первый: «Есть Запад, есть Восток. И вместе им не сойтись». Второй — не только игриво рифмованный, но политически более заостренный: «Посмотри, на Востоке новый день настает. /Запад смотрит упорно затылком вперед».

Конспективно пройдемся по китайским, частично иранским и англоязычным индийским источникам. Не потому, что мы игнорируем западные оценки. Но смена приоритетов в главной стране Запада через каждые четыре года или восемь лет ограничивает евроатлантическую догматику малоконкретными постулатами типа «обеспечение международной безопасности возможно лишь при верховенстве права и приверженности демократическим ценностям».

Сделаем оговорку: большинство исходных материалов датируются 2025 годом. Правда, практически все они относятся к периоду после 12-дневной ближневосточной войны летом прошлого года. Заметим, что большинство констатаций-гипотез сформулированы осторожно с преимущественным обращением к злободневным проблемам той или иной страны. Тем не менее отношения между более консолидированным Западом и пока скорее разрозненным Востоком характеризуются как все более взаимо неприемлемые.

Мы опустили многочисленные, на наш взгляд излишне схоластические, суждения типа «ни одна из стран не может обойтись без небесного благословения». Или «многовекторная война имеет и плюсы, и минусы». Но неоднократно прописанная рекомендация Западу «выйти из политических комнат с кривыми зеркалами», на наш взгляд, актуальна. Предлагаемая ниже «трехмерность» многих тезисов, конечно же, грешит упрощением. Как и отказ учитывать не вполне вписывающийся в анализ фактор глобальной информатизации. Признаем и несогласие некоторых экспертов с нашей трактовкой отдельных тезисов. То, что вы прочтете, приведено в варианте выводов из оценки с минимумом публицистики.

Итак. Сопоставимые шансы на возникновение масштабной войны связывают с тремя регионами:

во-первых, с Ближним Востоком в неопределенно расширенном составе, но с очевидным участием Израиля. Сегодняшний расклад сил — временный. Для Китая болевая точка — угроза стратегическому проекту «один пояс — один путь». А он имеет «политически примерное для всего мира» значение. Этот прогноз датируется серединой прошедшего февраля; во-вторых, с Индией и Пакистаном при спровоцированном извне участии Китая. Он не столько на стороне мусульман, сколько заинтересован отдалить себя от такой войны. К этому Китай будет стремиться любыми способами. Это контекстуально не исключает проведение им «миротворческих операций»; в-третьих, с Китаем и Тайванем при внешнем провоцировании последнего и с сопутствующим перекрытием Малаккского пролива. Для Китая он важнее Ормузского, хотя от 70 процентов китайских грузов перевозится через тот и другой.

Не исключена накладка одних конфликтов на другие с их непредсказуемой эскалацией. Например, столкновение Северной и Южной Кореи на фоне конфликта вокруг Тайваня. Масштаб каждого из конфликтов зависит от союзников с каждой стороны. «Точечный» вопрос: на чьей стороне выступят Япония и Турция, которые имеют собственные планы и рвутся из непривычных для своего статуса ограничений? Быстро растущие экономически и демографически Индонезия, Малайзия и Филиппины стремятся остаться вне формальных обязательств союзнического характера в отношениях с Китаем и США как ключевыми антагонистами в приближающемся конфликте, и пока им это в целом удается. Столь же непредсказуема роль Африки: кто на чьей стороне может выступить, ясности нет. Как и нет понимания, как на современной войне может сказаться присущий многим странам Африки трайбализм, преобладающий над политикой.

Европа так или иначе воспринимается более предсказуемой. В ней исходят из первичности задач. Главная из них — добиться истощения Российской Федерации как ключевого континентального противника с последующим предъявлением ему ультиматума. Но здесь главный вопрос: как при этом первым не истощить себя?

* * *

С начала войны США и Израиля с Ираном мир вступил в фазу кардинального передела. Существо конфликта состоит в противостоянии двух начал: претензии на глобальное лидерство (США) и стремлении идти своим путем (Иран). Конфликт не стал молниеносной войной, а приобрел невыгодный для США и Израиля затяжной характер, стратегически выгодный Ирану. Ресурс США состоит в зависимости от них большинства стран. В пользу Ирана — реализуемый ими постулат «на своей земле бьются до конца» плюс сугубо восточная максима: «Чем сильнее давление, тем жестче ответная месть». Показательно изначально казавшееся спорным суждение иранцев, относящееся к декабрю 2025 года: «военный успех не принесет победу». Ясность на перспективу внесут ноябрьские выборы в Конгресс США.

В марте 2026 года китайцы высказались более конкретно:

1. Ближневосточная «длинная» война будет затухать и обостряться в значительной мере из-за сиюминутных (букв. спорадических) интересов Израиля, устойчиво влияющего на позицию Вашингтона. Сдерживающие американцев факторы — финансовые, а также уязвимость (или даже бессмысленность) региональных военных объектов США.

2. Впервые конфликт столь явственно «разделен» на два «пласта»: военно-полевой и пропагандистский. В политическом итоге они друг друга скорее запутывают.