Почему в некоторых странах до сих пор убивают китов: современный китобойный промысел
Киты давно стали символом живого океана и одновременно напоминанием о том, как быстро человек превращает живое в ресурс. Казалось бы, после международного моратория коммерческое китобойство должно было остаться в прошлом. Но оно продолжается: в нескольких странах охоту поддерживают традицией, политикой суверенитета, юридическими лазейками и локальной экономикой. Разбираемся, как китобойство выросло из ремесла выживания в глобальный бизнес, где охота разрешена сегодня, и почему этический спор вокруг гарпуна в XXI веке всё ещё не закрыт.
Исторический контекст: как китобойный промысел стал глобальным бизнесом
Первым свидетельством доисторического происхождения китобойного промысла считаются петроглифы в Пангудэ (современная Южная Корея), открытые в 1971 году. Наскальные рисунки изображают людей и различные виды животных ― китов, черепах, оленей, тигров, птиц и свиней, а также оружие, включая лук и копье. Из 300 изображений 58 посвящены китам и китобойному промыслу, их возраст — не менее восьми тысяч лет.
Это открытие перевернуло представление учёных о происхождении китобойного промысла. Ранее исследователи предполагали, что ремесло зародилось около четырёх тысяч лет назад на другом краю земли — в Норвегии.
В докладе Комиссии по морским млекопитающим Северной Атлантики (NAMMCO) говорится, что норвежские саги и другие древние источники дают мало деталей о норвежском китобойстве, но часто упоминают споры между семьями о собственности на китовые туши. То есть мёртвый выброшенный на берег кит был ценной добычей и важным ресурсом. Проактивная охота на китов была довольно примитивной: люди выходили на лодках в открытое море, находили кита и преследовали его до тех пор, пока не представлялось удобного случая «загарпунить» его — поразить копьём, а затем искали тушу погибшего животного на берегу.
Такая охота по определению была ограничена человеческими возможностями, сезонностью и локальными нуждами конкретных общин, а китовые ресурсы тратились по максимуму. Например, инуиты (этническая группа коренных народов Северной Америки) использовали абсолютно все части кита: кожу, жир, мясо и внутренние органы употребляли в пищу; усы и кости шли на строительство, изготовление мебели и множества мелких предметов; масло обеспечивало тепло и свет. Фактически маломасштабный китобойный промысел помогал отдельным прибрежным народам выживать.
Совсем другой сюжет разворачивается в Западной Европе, где китобойство рано превратилось в экономически значимую деятельность. Часто в качестве одной из самых ранних «профессиональных школ» китобойства называют басков — народ, проживавший в Перинейских горах между современной Испанией и Францией. Каждую весну купцы Страны Басков организовывали экспедиции. Они нанимали капитана для формирования экипажа и снабжали судно провизией. Некоторые корабли участвовали в китобойном промысле, другие — в промысле солёной трески. Обычно экспедиция длилась с мая по август, но иногда затягивалась до поздней осени.
Сама охота происходила так: как только китобои замечали кита, они спускали на воду свои чалупы (лодки на 4–6 гребцов) и преследовали добычу, пока гарпунщик не попадал в зверя. Чтобы не упустить кита, гарпуны, запускаемые в китов, были крепко привязаны к лодке верёвками. Испуганный кит пытался уплыть, но, будучи поражённым гарпуном и привязанным к лодке, не мог избавиться от охотников, фактически таская их судно за собой, как буксир. Когда же кит всплывал на поверхность, чтобы подышать, его добивали копьями. После экипаж лодки буксировал мёртвого кита обратно на береговую станцию для разделки. Разделку китов могли проводить на плаву, на берегу рядом с кораблем, недалеко от берега. После разделки мясо китов раскладывали по 200-литровым деревянным бочкам, грузили на корабль и отправляли на продажу в другие страны.
Европейцы были более расточительны. Первоначально масло, добываемое из китового жира, использовалось в уличных фонарях и для производства мыла. К концу XIX века коксовый газ и нефтепродукты заменили животное масло в качестве источника освещения, но его продолжали применять при производстве маргарина, красок и лаков, а также в качестве смазки. С помощью воскообразного спермацета (вещество, получаемое при охлаждении жидкого животного жира, заключённого в фиброзном спермацетовом мешке в голове кашалота) делали свечи, смазочные материалы, косметику и кремы для обуви.
До середины XIX века у промысла были естественные тормоза: не всех китов можно было догнать, многое решала погода и сила гребцов. Технологии сняли эти барьеры. В конце XIX века Свед Фойн, норвежский китобойный и судоходный магнат, запатентовал свою первую гранатовую гарпунную пушку. Она стреляла гарпуном с зазубренным наконечником, который попадал в кита. Мгновение спустя взрывной заряд в наконечнике гарпуна наносил зверю смертельную рану. Затем кита поднимали с помощью лебёдки. Рядом с китобойным судном кита накачивали воздухом, чтобы он оставался на плаву, пока его перемещали к месту обработки.
В XX веке этот процесс лишь усилился: охота всё больше становилась промышленной, а переработка — мобильной и масштабной. И именно индустриальный характер промысла, умноженный на международную конкуренцию и торговые интересы, сделал неизбежным глобальное регулирование. Современные дискуссии — это не только спор о традициях и морали, но и разговор о том, что именно мы наследуем из прошлого: ремесло выживания или промышленную привычку превращать животных в товар?
Современная ситуация: страны, где разрешена охота на китов
Сегодняшняя карта китобойства выглядит странно именно потому, что она больше не похожа на «всемирную отрасль». Это не XIX век, когда китовый жир освещал города, а китобойный флот был частью промышленного могущества. В XXI веке коммерческая охота на китов держится на нескольких точках — это Япония, Норвегия и Исландия.
Японское китобойство десятилетиями существовало в режиме, который критики называли законодательной лазейкой, потому что промысел оправдывался «научными исследованиями». Международный суд ООН в 2014 году поставил под сомнение честность такого объяснения (речь шла об антарктической программе). В результате Япония вышла из Международной китобойной комиссии (International Whaling Commission — IWC) и с 2019 года официально возобновила коммерческую охоту в своих водах и исключительной экономической зоне — впервые за десятилетия.
Внутри страны китобойство часто подаётся как часть культурной идентичности, но реальная экономика промысла гораздо более приземлённая и локальная. Потребление китового мяса в Японии — давно не массовое явление: оно скорее сконцентрировано вокруг отдельных прибрежных городов и регионов, которые зависят от рабочих мест в китобойном промысле и во многом наследуют это ремесло от своих предков. Однако для правительства это не стало поводом снижать масштабы китобойной промышленности. Напротив, в 2024 году сообщалось, что Япония решила добавить финвала к видам, разрешённым для коммерческой добычи.
Панда с возвратом: как Китай управляет самыми милыми животными планеты
Норвегия — другой тип «упорства». Здесь коммерческая охота на малого полосатика продолжается потому, что страна формально возражает против международного моратория и устанавливает собственные квоты.
В 2025 году власти увеличили квоту до 1406 животных (в 2024 году было 1157). Рост квоты не выглядит оправданным, ведь популярность продукта не растёт вместе с ней. В итоге промысел всё больше походит на индустрию, развивающуюся по инерции, которую проще поддерживать, чем честно закрыть. Вопрос о поддержке — не фигура речи. Институт защиты животных (Animal Welfare Institute — AWI) в аналитическом материале называет норвежское китобойство «тонущей отраслью» и описывает, как посредством субсидий и маркетинговых кампаний лоббисты пытаются оживить интерес к китовому мясу.
Исландия остаётся, пожалуй, самым «нервным» кейсом европейского китобойства. В 2023 году власти приостановили добычу китов, но в 2024-м снова выдали разрешение на добычу 128 финвалов (99 — в одном районе и 29 — в другом). Решение далось нелегко и сопровождалось большой дискуссией о благополучии животных и о том, насколько быстро и гуманно погибает кит при промысле.
Исландская охота в последние годы во многом держалась на экспорте: большая часть продукции традиционно отправлялась в Японию. Но и здесь начали вмешиваться законы рынка: весной 2025 года крупнейшая и фактически последняя крупная китобойная компания страны Hvalur hf. объявила, что не выйдет на охоту на финвала летом 2025 года из-за слабого спроса и неокупаемости.
Помимо трёх «главных» стран, существует ещё одна реальность — маломасштабная добыча, чаще всего связанная с правами аборигенов. В Гренландии охота регулируется как аборигенная в рамках международного режима. В России аналогичная ситуация: для коренных жителей Чукотки разрешена охота на китов, которая регулируется международным режимом и квотами, а IWC отдельно описывает российский кейс в рамках аборигенного промысла.
Тем не менее, эти случаи юридически отдельные режимы, которые международное сообщество допускает как часть продовольственной и культурной безопасности конкретных общин. Однако именно в этой точке нередко рождается спор: где заканчивается обеспечение ресурсами конкретной общины и начинается коммерческий промысел?
Международный запрет и реакция мирового сообщества
Международная система охраны китов устроена так, что на бумаге она кажется почти идеальной: есть главный арбитр, правила, красная линия — коммерческая охота должна быть остановлена. Но в реальности «китовая политика» далека от совершенства.
Когда говорят о международном запрете, имеют в виду решение Международной китобойной комиссии о моратории на коммерческое китобойство. Его приняли в начале 1980-х и таким образом установили «нулевые лимиты» для коммерческой добычи. Это означало прямой запрет на охоту ради продажи.
Однако мораторий не задумывался как финальная точка. Он был своего рода тормозом, который должен был дать время, чтобы оценить состояние популяций, и перепридумать, как управлять промыслом «по уму», на основе научных данных. Увы, именно это стало источником затяжного конфликта. Для защитников китов мораторий постепенно превратился в моральный рубеж: «после такого нельзя возвращаться назад». Для сторонников промысла — во временное решение, которое, по их мнению, мировое сообщество перестало обсуждать по существу.
И тут китобои вспоминают, что вообще-то в системе запретов есть некоторые исключения. Самое известное — специальные разрешения на добычу «для научных целей». IWC прямо говорит: государства могут выдавать такие разрешения, и ответственность за объёмы и регулирование в значительной мере лежит на национальных правительствах, а не на международной комиссии. Иными словами, даже при «нулевых квотах» остаётся механизм для оправдания охоты на китов.
Этим долгие годы пользовалась Япония, пока это не вылилось в международный скандал и дело Whaling in the Antarctic в Международном суде ООН. В 2014 году суд пришёл к выводу, что разрешения, выданные Японией для программы JARPA II, не соответствуют критерию «целей научного исследования».
Вывод из всего этого не очень приятный, но честный: международный запрет работает ровно настолько, насколько государства готовы ставить права природы и международные соглашения выше интересов отдельных влиятельных людей.
Экологические и этические аспекты
Индустриальное китобойство XX века стало одним из сильнейших антропогенных ударов по океану, и его последствия ощущаются до сих пор. Даже там, где численность отдельных видов частично восстановилась, многие популяции всё ещё далеки от исторических уровней. Международная китобойная комиссия напоминает: промышленная охота нанесла серьёзный урон финвалам, которые сегодня считаются уязвимым видом и занесены в Красный список МСОП. К тем же выводам приходит и профильная группа МСОП по китообразным.
Когда же мы говорим о северотихоокеанском гладком ките, то речь идёт уже не об уязвимости, а об угрозе исчезновения. IWC оценивает его численность «в сотни», а в восточной части Тихого океана речь может идти о считаных десятках животных. Национальное управление океанических и атмосферных исследований США (NOAA) уточняет: вероятно, в Северной части Тихого океана осталось менее 500 таких китов, но сделать точные оценки крайне сложно из-за редких встреч.
Ещё один не менее печальный факт: даже если охота на китов прекратится, антропогенное давление на животных не исчезнет. Подводя итоги 75 лет работы, IWC перечисляет основные современные угрозы для китов и их благополучия — прилов и запутывание, столкновения с судами, шум, морской мусор, химическое загрязнение и изменение климата. NOAA на примере североатлантического гладкого кита описывает тот же набор рисков.
Экологи и учёные постоянно возвращаются к теме благополучия животных: насколько быстро и предсказуемо наступает смерть, сколько времени животное страдает и способен ли промысел вообще соответствовать современным стандартам обращения с животными. Поэтому дискуссии о методах и надзоре постоянно вспыхивают везде, где охота ещё разрешена.
Кто такие дюгони и почему они массово выбрасываются на берега Таиланда
Так почему люди продолжают убивать китов?
Со стороны современное китобойство выглядит как упрямый анахронизм — будто кто-то и правда пытается продавать керосиновые лампы в мире, где у каждого в кармане есть телефон с фонариком. Но этот «пережиток» держится не на одной пружине. Китобойный промысел живёт на сцепке мотивов: экономика подталкивает политику, политика прикрывается «традицией», а «традиция» становится удобным словом, чтобы продлить субсидию, оправдать квоту и сохранить отрасль как символ.
Во многих случаях отрасль держится на системной поддержке государства. Поддержка может выглядеть по-разному — от топливных льгот и компенсаций за хранение до финансирования маркетинга и «разработки новых продуктов», чтобы сделать китовое сырьё хоть кому-то нужным.
Например, в Японии китобойство удерживается не потому, что «вся страна требует китового мяса», а потому что у промысла есть конкретные выгодоприобретатели: прибрежные города, китобойные компании, чиновники и лоббисты. Поэтому и появляются новые суда, дорогие кампании по оживлению интереса, эксперименты с продажами и форматом потребления — промыслу приходится не просто добывать, а постоянно заново объяснять, зачем он нужен. Аналитические обзоры о современной коммерческой охоте фиксируют именно эту многолетнюю тенденцию «поддержания интереса» — через маркетинг и расширение практик.
Однако одной экономикой китобойство не удержать — необходимо выстраивать вокруг индустрии какую-то идею. В Японии особенно заметно, как за последнее десятилетие государственная риторика последовательно перестраивала «китовый вопрос» из темы международных правил в тему национального суверенитета и внутренней легитимации. Таков вывод исследователей, которые анализировали официальные документы и дискурсивные стратегии 2014–2023 годов.
Есть и ещё одна тонкая линия, которую часто используют в спорах. Рядом с коммерческим китобойством существуют маломасштабные практики коренных общин, которые имеют отдельный международный режим и объясняются продовольственными и культурными потребностями. Сторонники коммерческого промысла любят вытаскивать это как риторический козырь: «если одним можно — почему нам нельзя?». Но это разные правовые и социальные истории, и смешение понятий здесь работает как подмена понятий: одно дело — коммерческий промысел, другое — права коренных народов.
В итоге причины продолжения охоты на китов складываются в узнаваемый узел. Государственная поддержка делает отрасль устойчивой там, где рынок сам по себе уже не вытягивает её. Культурная риторика превращает экономическое решение в вопрос идентичности и суверенитета. И когда эти линии сходятся, становится понятно: китобойство живёт не потому, что мир не знает, что киты умны и уязвимы. Оно живёт потому, что вокруг него всё ещё существует политико-экономическая система, в которой смерть кита кому-то выгодна — или хотя бы удобна.
О том, как изменение климата влияет на животных в России, в том числе на китов, читайте в нашем материале.