Алексей Евгеньевич Репик

— Алексей Евгеньевич, в последнее время российские власти уделяют большое внимание стимулированию экспорта российских предприятий. На ваш взгляд, насколько эффективны механизмы поддержки экспорта, которые начали активно действовать в прошлом году? Что стоит сохранить на этот год, и, возможно, предпринять какие-то новые меры? — Экспорт сейчас для российского рынка — это не только ответ на недостаточный объем внутреннего рынка и попытка найти какие-то доходы или выручку где-то еще. Для нас экспорт – это, в первую очередь, возможность компаний настолько повысить свое качество и эффективность, чтобы быть конкурентоспособными на рынке, где нет никакой лояльности, где нет никакого протекционизма. Если сумел доказать свою конкурентоспособность на внешнем рынке, только в этом случае ты можешь быть уверен, что и российскому потребителю предоставляется продукция, максимально соответствующая его качественным запросам. Для нас было очень важно, что экспорт — стратегический проект, что экспорт — это повестка, которая из уровня ведомственного диалога министерств (зачастую на уровне департаментов или заместителей министров) стала повесткой президента Российской Федерации, стала повесткой главы правительства. И в этом контексте, конечно, мы очень надеялись, что работа позволит нам довольно резко рвануть в части превращения желания в результат. Частично это свершилось. То есть, если говорить про статистику, мы видим, действительно, рост несырьевого экспорта, мы видим это и в машиностроении, и в сельском хозяйстве. Но откровенно скажу, на мой взгляд, амбиции пока очень далеки от реальности. И это не значит, что нужно амбицию понижать. Это просто говорит о том, что, может быть, не все делаем. Что мне кажется, сделано качественно. Фокус любой программы в значительной степени зависит от того, кто эту программу реализует и на какой базе она возникает. Российский экспортный центр — это инструмент достаточно рыночный, при всей своей государственности. Потому что там люди, которые понимают, как работают компании, которые понимают, как работает бизнес. В то же время это все накладывалось на повестку развития экспорта министерств, ведомств. Поэтому получился в какой-то степени проект, на мой взгляд, чересчур ведомственный. Перекос в связи с этим привел к тому, что, наверное, главные инструменты развития несырьевого экспорта — это не частные компании, делающие конкурентные продукты, то есть не те, на кого все было рассчитано, а в первую очередь наши крупнейшие госкомпании. Хорошо, плохо? На самом деле, хорошо, потому что с госкомпаниями работа эта выстроилась. Госкомпаниям акционер — государство — объяснило, что директива теперь такая, что нужно развивать экспорт, а если кто не соответствует, получит обрезание ресурсов, финансирования и так далее, и тому подобное. Но, если это хорошо работает на государственные компании, то на частные компании это работает намного хуже. И здесь нужно немножко по-другому подходить, здесь директивой не обойдешься. Здесь необходимо создание такого системного подхода и комплекса мер поддержки, которые, с одной стороны, приведут к повышению конкурентоспособности продукции, и потом в значительной степени подтолкнут частные компании, серьезно их замотивируют к тому, чтобы выходить на внешние рынки. Пока им комфортно и здесь. Я считаю, что как никогда важно сейчас, при перезагрузке экспортного центра в связи с тем, что появляется его новый руководитель, обратить на эти вопросы особое внимание. — Кстати, как вы относитесь к этому назначению? — Очень хорошо отношусь. Андрей Слепнев занимался в правительстве (и занимается) как раз попыткой перевести его на рельсы проектного управления. Именно привнести такой, по-хорошему скажем, бизнес-гаверментс в деятельность органов государственной власти. В этом контексте, мне кажется, как раз ему в значительной степени многие вещи эти удались. Я полагаю, что если это ему удавалось в столь сложной системе координат, как правительство, ему будет точно легче и быстрее применить логику — ту самую, правильную абсолютно логику, которой он руководствовался в проектном офисе правительства, применить ее на базе РЭЦа, который, конечно, гибче, который, конечно, намного более соответствующий этим принципам управления. Так вот сейчас при перезагрузке (РЭЦ), наверное, вплотную нужно думать — первое — о формировании не индивидуального, не выборочного, а комплексного набора мер поддержки компаний исключительно с фокусом на их готовность и возможность выводить свою продукции на внешние рынки. И в значительной степени, наверное – хотя бизнесу никогда не нравится слово "дисциплина" — серьезно задуматься об этой дисциплине. То есть, если ты претендуешь на поддержку со стороны государства, ты должен понимать, что ковенантом такой поддержки могут являться твои успехи по выводу продукции на внешний рынок. То есть, если вспомним развитие, например, экономики Японии, то в послевоенной экономике компания не могла даже претендовать на кредит в банке, не то что на какие-то меры господдержки, если они не могла доказать, что ее продукция востребована на внешних, на экспортных рынках. — Звучали мнения, что при всем желании РЭЦ не хватает реальных рычагов, чтобы эффективно работать по стимулированию экспорта И в частности предлагалось наделить его правом госраспределителя бюджетных средств. Как вы относитесь к таким предложениям? — Безусловно должен быть какой-то центр компетенций, который хорошо понимает, где мы находимся с точки зрения экспорта, в каждом конкретном разрезе – и отраслевом, и страновом, и компанейском (то есть по каждой конкретной компании) – и куда мы стремимся. РЭЦ может быть этим центром. РЭЦ — это не только система предоставления экспортных кредитов или страхования рисков по экспортным поставкам. РЭЦ — это, конечно, потенциально, центр, который может делать больше. Теперь вопрос в том, что все средства, которые сейчас, по идее, государство направляет на развитие поддержки несырьевого экспорта, они безусловно недостаточные, и мы никогда их не сможем довести до того уровня, который будет достаточен, для того чтобы добиться целей. Поэтому речь идет о чем? Речь идет о том, что кто-то должен координировать процессы принятия решений – и эти решения должны быть не индивидуальные, а системные, они должны быть транспарентными и не искажающими конкуренцию. Мы считаем, что суть экспортной дисциплины в том, что никакая поддержка: ни субсидирование процентных ставок, ни целевые финансирования, ни налоговые льготы, не должны предоставляться компаниям безусловно, если компании встречно не гарантируют или не обещают удовлетворить наш основной коммерческий запрос – экспорт своей продукции на внешние рынки. Причем экспорт не выручки, а добавленной стоимости. Потому что мало продать продукт, надо еще, чтобы твоя доля при создании этого продукта была значительной. — Сейчас активно обсуждается тема налогового маневра, налоговых изменений. Что-то в этой сфере могло бы помочь стимулированию нашего экспорта? У вас есть, возможно, какие-то свои предложения? — Налоговая система для большинства сильных экономик — это смарт (умный) способ регулировать свои правила игры таким образом, чтобы стимулировать бизнес или потребителей, принимать определенные решения в интересах государственной экономической политики. То есть, конечно, налоговая система должна быть в состоянии подтолкнуть компании к экспорту. И плюс, в принципе, налоговая система должна обеспечивать российскому бизнесу конкурентоспособность издержек по сравнению с другими странами. И в этой части мы настроены продолжать предлагать систему мер, связанную с налоговыми вычетами и с кредитами (инвестиционными налоговыми кредитами), снижениями налогового бремени на предприятия в части инвестиций в новое оборудование. Это и налоги на имущество (в том числе и движимое), это и механизмы, связанные с амортизацией, как возможное сокращение этого бремени, пошлины на ввоз оборудования. То есть это все должно создать такую систему, при которой, с одной стороны, мы будем понимать, что мы заранее не в проигрышной ситуации и можем конкурировать с любой компанией, где бы она ни находилась, на базовом уровне. С другой стороны, мы должны понимать, что государство налоговым маневром, налоговыми регулированиями может подтолкнуть нас, бизнес, делать фокус именно на внешний рынок, чтобы выводить свою продукцию на экспорт. Вот в этой части от государства зависит, безусловно, многое. — Вы в прошлом году отправляли письмо вместе с другими главными бизнес-объединениями, в котором говорилось про увеличение фискальной нагрузки. Вы получили уже на него ответ? — Благодаря решению президента, которое появилось в том числе под определенным воздействием обращений деловых объединений, "Деловой России" в частности, мы жили в достаточно комфортном для бизнеса режиме моратория на повышение налогов. Этого было недостаточно в части горизонта планирования, потому что сейчас у нас бизнес-проект окупается не за три года и не за четыре, на которые распространялся мораторий, а все-таки за 6-10 и более лет. Но мы хорошо понимали, что и это уже был шаг вперед. В то же время, существует большой набор умений у нашего государственного аппарата, у нашей системы, как любое хорошее дело обнулить. Поэтому неналоговые платежи стали в строй и дополнили, свято место пусто не бывает. Это общую фискальную нагрузку, конечно, повысило. Стабильность налоговой нагрузки для нас принципиальна, потому что многие инвестиционные проекты просто не идут в работу. И вот здесь мы предлагали Министерству экономического развития, и мне кажется, это находит какой-то позитивный ответ, дедушкину оговорку, которую мы из раза в раз употребляли, когда проводили закон о промышленной политике вместе с Министерством промышленности, со специнвестконтрактов, то есть с исключений, перевести в режим системный, перевести в режим правил. Чтобы все проекты могли стартовать, понимая, что правила игры не ухудшатся. Кстати, вообще-то, надо хорошо себе отдавать отчет в том, что у нас сейчас есть возможность не только ничего не ухудшить, у нас есть возможность улучшать. Вот сегодня на налоговой сессии я приводил пример Соединенных Штатов, где даже разговоры о снижении налогов привели к экономическому росту, вопреки даже определенной внутриполитической и внешнеполитической турбулентности, нестабильности, связанной с администрацией президента Трампа. А у нас, смотрите, за счет просто такого драматического прорыва в качестве администрирования, за счет появления цифры в налоговом администрировании, закона 54-го о ККТ (контрольно-кассовой технике), мы получили колоссальный рост собираемости при текущей налоговой ставке. А, может быть, мы простим сейчас часть налогов тем, кто их не доплатил, например? Помните, мы примерно 300 млрд лишних в федеральный бюджет собрали, и теперь у нас есть какой-то ресурс. Вообще-то, еще раз хочу сказать, что мы изначально говорили про другое. Что сейчас, выводя из тени, из "черной" зоны тех, кто налоги не платил, мы должны снижать бремя для тех, кто их платит. — Логично. — Или, по крайней мере, хотя бы инвестировать в то, что позволит нам расти - и экономике, и компаниям — эффективнее и быстрее. Например, в необходимую инфраструктуру, в улучшение пропускной способности наших автодорог. Но в идеале, конечно, мы хотим, чтобы как минимум какая-то часть из этих дополнительных поступлений сокращала налоговую нагрузку на добросовестный бизнес. — Раз мы затронули тему амнистии капитала и выпуска евробондов, для россиян, которые хотят их покупать из-за рубежа. На ваш взгляд, вот эти меры, они реально выведут из тени тех, кто в ней находится? Насколько они эффективны? — У нас сейчас колоссальное количество тени связано с тем, что, во-первых, у нас непропорциональная доля денежного наличного оборота в экономике. Я вообще считаю, что можно смело подумать о том, чтобы стимулировать все больший и больший переход, причем не только фискальный, то есть над контролем, надзором, но и благодаря налоговым, переход все больше и больше в зону безналичного обращения. — Ой, расскажите. А это как налоговыми стимулировать? То есть если платить… — Ну вот если платишь наличными, налоговый сбор один, а если безналичными – это другой. — Это вот ваше личное мнение? — Это мое личное мнение, очень простое и понятное. Если есть четкое ощущение, что мир идет в каком-то конкретном тренде и уже не развернется, то имеет смысл какие-то вещи делать быстрее, чем другие, и потом не пытаться повторить за теми, кто уже получит, соберет все сливки от более раннего применения правильного или более прогрессивного регулирования. Так вот, когда мы говорим про "серые" зоны — это, наверное, те, кто сейчас почему-то считает возможным налоги не платить и вести хозяйственную деятельность, никому про это не говоря. Сейчас за счет появления платформ, например, они понимают, что другого пути нет, выходят в "белую" зону. Вот те коллеги, на кого нацелены эти инициативы, связанные с бондами, и возврат средств из офшора — это очень маленькая прослойка людей, по большому счету. Еще раз говорю, это, может быть, тысячи человек, может быть, десятки тысяч. Но это не миллионы тех, кто вне прозрачной, "белой" экономики. Они скорее принимают решения, не руководствуясь комфортом этих инструментов, а все-таки под воздействием внешних факторов, понимая, что сейчас в России, при всей нашей неспокойности, все же спокойнее, чем в других юрисдикциях. Потому что там российским деньгам очень неуютно. — Неуютно, да? — Задача умного государства — сделать так, чтобы клиент почувствовал разницу. И поэтому настройка комфортного инструментария и возврата денег сюда, а самое главное – создание условий, чтобы здесь развивались инвестиционные проекты и было куда средства инвестировать, с пользой и для инвестора, и для экономики – вот это наши приоритеты. А то, что они где-нибудь у нас сейчас лягут, под подушками, эти деньги, вернувшиеся из офшоров — я боюсь, что мы с вами экономический рост, превышающий среднемировой, такими темпами не запустим. — Алексей Евгеньевич, не могу не задать этот вопрос, потому что вы были тем, кто был в предвыборном штабе Трампа. — Да не был я в штабе. — Ну как это? Была же фотка даже. — Мы были…мы следили за происходящим. Но у нас своя предвыборная кампания, у нас свой президент. Конечно, интересно, что происходит в других странах – и на выборах президента Макрона, и на выборах президента Трампа. Но все-таки для нас это скорее туристические истории. — Тем не менее, как человек, который следил за этим. У вас были одни ожидания. Насколько они изменились за это время, пока Трамп находится у власти? И на ваш взгляд, все-таки по санкциям — грозит ли нам их ужесточение? — Про ожидания разумнее спрашивать тех, кто избирал Трампа. Многие из них разочаровались. Другие не только не разочаровались, но наоборот считают, что все двигается даже более инициативно, чем они могли рассчитывать. Потому что при всей противоречивости фигуры американского президента, надо понимать, что это президент про-бизнес. Не могу не отметить, мы думали, что вот эта череда взаимного непонимания должна завершиться, когда-то должен наступить просвет, и мы должны опять сесть и начать разговаривать. Но не с точки зрения кто кому может сильнее навредить, а с точки зрения как работать вместе, и не только по ключевым вопросам мировой безопасности, но и по экономическим вопросам, которые волнуют меня как представителя бизнеса. В то же время, если посмотреть на то, что делает Трамп во внутренней политике и в экономической политике Соединенных Штатов… Критики компаний Силиконовой долины и так далее, что "сейчас придет Трамп, мы все убежим из Соединенных Штатов" — это полный провал. Они ничем не доказываются. Потому что экономика Соединенных Штатов растет так быстро, как никогда не росла до этого. И зарплаты растут, и бонусы растут. — Бог с ними, с американцами. Рассказывайте про нас. — Надо брать все лучшее, что они делают для себя, просто использовать как хорошую практику, чтобы стимулировать наш рост. У нас возможностей для этого роста не меньше. Но если говорить о том, что между Россией и Соединенными Штатами, к сожалению, диалог как находился в очень низкой точке, так там и находится — это, мне кажется, не требует комментариев. Это мы видим и надеемся, что ситуация изменится к лучшему. — А ваши прогнозы — все-таки санкции ужесточат или нет? Как вы это оцениваете? — Это те решения, на которые мы не можем влиять. Зачем заниматься бессмысленными прогнозами? Я думаю российский бизнес уже настолько привык к тому, что есть масса внешних факторов, которые могут повлиять и вмешаться, что наша мобильность и умение ответить на любые вызовы уже начинает удивлять всех конкурентов из любых стран и юрисдикций. Уж очень мы адаптивны к изменениям внешней среды. Хотя для бизнеса очень важно, чтобы ничего не менялось, а уж если менялось, то к лучшему. — И последний вопрос — собственно, про "Р-Фарм". С того момента, как РФПИ и японский фонд выступили с заявлениями о намерении инвестировать в "Р-Фарм", прошло уже 4 месяца, но, по-моему, сделка еще не закрыта. Опровергните меня. — На сегодняшний момент мы еще в стадии подготовки. — Что-то мешает? Какие-то… — Работаем. Вы знаете, это… — То есть это по графику. — Это по графику. — И когда, собственно, мы можем ожидать, что все-таки закроется? — Мы какую-то часть компании, видимо, продадим в ближайшие 3 месяца. — Может, подробности? Какую часть? За сколько? — Сначала продадим. Не очень большую. — Но вы им конкретно будете продавать? — Да. Это будет сделка между "Р-Фарм" и Российско-Японским инвестиционным фондом, РФПИ и Японским банком международного сотрудничества (Japan Bank for International Cooperation, JBIC). Соответственно, все наши планы реализуются. Мы очень довольны тем профессионализмом, который проявляют наши партнеры в части подготовки этой сделки. У нас нет никаких нареканий и комментариев по этому поводу. Беседовала Лана Самарина