Режиссеры Федор и Никита Кравчуки рассказали о своем фильме "Коммерсант"

В российский прокат выходит экранизация автобиографического бестселлера Андрея Рубанова "Сажайте, и вырастет" - "Коммерсант". Его главный герой - молодой предприниматель из 1990-х (Александр Петров) - организовывает успешный подпольный банк, но благодаря предательству своего напарника оказывается в "Матросской тишине". Там ему приходится не только бороться за выживание, но и сделать ревизию всей своей жизни.

Режиссерами этого проекта стали вчерашние выпускники ВГИКа - братья Федор и Никита Кравчуки. Мы встретились с ними, чтобы поговорить о том, какая тюрьма страшнее - внутренняя или внешняя, о причинах популярности тюремного шансона и о том, как им работалось на площадке с Александром Петровым.

Фамилия Кравчук довольно известна в российском кино: в фильмографии вашего отца такие проекты, как "Союз Спасения", "Викинг", "Адмиралъ" и т. д.

Федор: Да, мы росли в творческой семье: папа - режиссер, мама - художник. Но мы пошли поступать во ВГИК вовсе не из-за преемственности. Мы с детства смотрели классические фильмы, много времени проводили на съемочной площадке - и, когда пришло время выбирать институт, стало понятно, что мы не хотим заниматься чем-то другим.

Никита: Мы выбрали то, в чем разбирались лучше всего. Плюс нам хотелось, чтобы профессия приносила удовольствие, - а ничто нас не притягивало так, как кино. Поэтому мы оба пришли во ВГИК: Федор - в мастерскую братьев Котт, а я - к Владимиру Ивановичу Хотиненко и Владимиру Алексеевичу Фенченко.

Ф.: А братья Котт, в свою очередь, учились у Хотиненко, так что тут преемственность прослеживается…

Н.: А еще нашим общим мастером был Владимир Алексеевич Фенченко, воспитавший огромное количество режиссеров...

Ф.: И изменивший систему режиссерского образования. Ведь до него режиссеры-первокурсники только фотографировали и писали. Он же с первого дня дал им в руки камеры, считая, что чем больше ты снимаешь, тем ты сильнее. И сегодня все учатся именно так.

Мастерская Владимира и Александра Котт одна из самых сильных среди российских киношкол, тем не менее братья Котт не снимают вместе. А вы решили работать вдвоем. Почему?

Н.: Учебные работы мы какое-то время снимали по отдельности. Но потом наша подруга выиграла в ИРИ небольшой грант на производство веб-сериала, который нужно было сдать "под ключ" за три месяца. Он назывался "Френдзона". Феде тогда было двадцать, мне - девятнадцать, и нам показалось, что будет быстрее и проще, если мы возьмемся за него вместе. И не ошиблись. В детстве мы много времени проводили вместе - поэтому на совместном проекте мы не соперничаем, а как бы дополняем друг друга. В этом наша фишка и наше преимущество. Потому что, когда тебе в голову приходит какая-то идея, ты, как правило, берешь ее с "первой полки". Поэтому нужен взгляд со стороны. И у нас было так, что мы разносили в пух и прах версии друг друга, но в результате творческого спора находилось новое решение, которое оказывалось лучше всех предыдущих.

Но если на площадке кто-то из вас считает, что актриса должна сделать то-то и то-то, а другой не согласен, как вы поступаете?

Н.: Делаем два дубля, это самый эффективный и простой способ. Но так как мы подробно обговариваем все на берегу, то такие случаи - редкость. У нас же серьезная подготовка. К примеру, на "Коммерсанте" режиссерская экспликация занимала 300 страниц, где было расписано все, вплоть до оттенков костюма и пуговиц. Это помогает держать общий вектор.

Ф.: А что касается взаимодействия на площадке… Один из наших актеров, Дмитрий Колчин, написал в соцсетях, что впервые увидел человека, которого разделили пополам. Потому что часты случаи, когда я что-то объясняю на площадке, а потом появляется Никита - и подхватывает мой монолог именно с той фразы, на которой я закончил. Хотя слышать меня он точно не мог. И то же самое может случиться в обратной последовательности, причем мы делаем это не сговариваясь - все как-то само собой происходит.

Н.: А еще нам удобно работать вдвоем, потому что мы можем снимать на две камеры. Так мы получаем в сжатые сроки больше материала - и кино становится более монтажным. На "Коммерсанте" продюсеры пошли нам навстречу, и на большинстве смен у нас была двухкамерная съемка. Более того: в какой-то момент мы даже попросили фотографа, который был на площадке, фотографировать все, что есть в кадре, - и потом эти фотографии вошли в фильм.

Федор, Никита, а как вообще появилась идея снимать "Коммерсанта"?

Ф.: После "Френдзоны" мы получили сразу несколько предложений с похожими молодежными проектами. И мы испугались, что можем застрять в этом амплуа. Стали искать что-то диаметрально противоположное. Но так как серьезного жизненного багажа у нас с Никитой пока нет, мы решили посмотреть в сторону экранизаций. И вспомнили книгу Андрея Рубанова, друга семьи. Мы ее перечитали и поняли, что у нас с героем есть некая связь: нам понятны его амбиции, понятны его метания в период перемен, да и вообще он наш ровесник - когда он попадает в тюрьму, ему всего двадцать шесть.

Роман Андрея Рубанова называется "Сажайте, и вырастет". Название многозначное, но о чем оно лично для вас?

Н.: Это фраза, которая отсылает к библейской притче о сеятеле, и в контексте нашего фильма ее можно трактовать как отсылку к внутреннему духовному росту, который переживает наш герой…

Ф.: При этом она рифмуется с сюжетом про тюрьму, потому что слово "посадить" имеет несколько значений. И каждый зритель невольно видит в этом названии что-то свое.

Н.: Другое дело, что эта фраза не очень запоминается и не отражает фильм в целом. Представьте, что вы говорите своим друзьям: "Я посмотрел "Сажайте, и вырастет"". "Да, и про что кино? Про агрономов?" Поэтому название "Коммерсант" для фильма оказалось гораздо более удачным: оно точно соответствует времени и вызывает много верных ассоциаций.

А как вы готовились к проекту? Изучали "матчасть", ездили по тюрьмам?

Н.: Во-первых, мы прочли почти всю тюремную литературу, которая была в доступе: от Достоевского, сосланного в Сибирь, до современных авторов. Просмотрели множество видеоблогов, которые ведут бывшие сидельцы. Встречались с надзирателем Матросской тишины, который сейчас работает библиотекарем. И, конечно, у нас было несколько тюремных консультантов, в том числе и бывший авторитет, который был смотрящим по одному крупному централу. Кстати, все сидельцы, которые сейчас ведут добропорядочный образ жизни, жалеют о потраченных годах и говорят, что в блатном мире на самом деле романтики мало. Поэтому мы сделали все, чтобы не романтизировать тюрьму в нашем фильме.

Ф.: А еще мы очень переживали за массовые сцены, где в тюремной камере находится около ста человек. В такой ситуации легко скатиться в карикатуру с устойчивыми штампами типа "моргалы выколю" и т. д. Нам же хотелось документальности. Поэтому мы поставили задачу перед нашим кастинг-директором, чтобы хотя бы половина актеров была с опытом отсидки. В итоге их получилось даже больше, и это здорово помогло, ведь у этих ребят даже взгляд другой - волчий, колючий.

Да, человек, попавший в тюрьму хотя бы на несколько месяцев, прежним уже не будет…

Н.: Наш герой говорит, что "тюрьма не уходит бесследно, она въедается, и ты источаешь ее запах". То есть человек невольно становится носителем этой тюрьмы. Плюс нам кажется, что тюрьма - это не решетки и стены, а способ мышления, который туда тебя привел.

Ф.: Но важно понимать, что, даже если ты туда попал, жизнь на этом не заканчивается. Тот же Андрей Рубанов сумел преобразовать свой опыт в искусство и выбрался за пределы криминального прошлого.

Тем не менее тяга к блатной романтике и культуре есть у существенной части населения. Иначе тюремный шансон, например, не был бы популярен…

Н.: Такая тяга есть, но сейчас она слабее, чем, например, в 1990-е. Потому что в то время возможностей для молодежи было не так уж и много. А членство в криминальной группировке приносило серьезные "дивиденды" и заменяло карьеру: деньги там "зарабатывались" относительно легко и быстро.

Но тюремная литература и атрибутика (к примеру, татуировки) продолжают пользоваться спросом. Как вам кажется, почему?

Н.: Возможно, одна из причин - амбивалентность этой культуры. Потому что еще в 1930-е годы в советских лагерях появился такой символ, как купола. Он невольно воспринимался как противовес атеизму власти и стал чем-то вроде символа духовности. Поэтому персонажи тюремной литературы или шансона - это, с одной стороны, преступники, нарушившие закон, а с другой - люди, которые сопротивляются давлению режима. Именно этим они и привлекают.

Что же касается атрибутики… У нас был классный консультант по татуировкам, который даже написал о них книгу: он изучал тату с момента их появления, со времен Петра I. И он как раз говорил о том, что, набивая купола, ты, с одной стороны, несешь Бога, а с другой - рассказываешь свой путь тюремный.

А когда вы реконструировали в кадре тюремный быт, что было для вас особенно важным?

Ф.: Нам хотелось показать, что многие герои проходят некий духовный путь, во время которого сильно изменяются. И что в любых обстоятельствах они способны сохранить человечность. К примеру, смотрящий по камере, которого играет Хаски, давно понял, что решить проблемы убийством и насилием не получится. Нужен какой-то иной выход.

Н.: А еще тюрьма - это зона правды и честности, где ты становишься тем, кто ты есть на самом деле. Ты не можешь утаить свою статью от сокамерников, не можешь притворяться. Ложь рано или поздно вскрывается, и тебя читают как открытую книгу. И нам это тоже показалось интересным, потому что в жизни мы все носим маски. Тюрьма эти маски срывает.

И не могу не спросить про Хаски. Вы позвали его на роль смотрящего - сидельца со стажем, которому подчиняются все сокамерники без исключения. Почему вы выбрали именно его?

Н.: Дима был одним из немногих артистов, кого мы рассматривали с самого начала. В книге его герой описывается как двадцатилетний парень, выглядящий на тридцать. То есть в тюрьме он постарел. Но в нем сочетались юношеская игривость, умудренность опытом и религиозность. Все эти качества в Хаски были. Плюс у него есть маргинальный бэкграунд, он знает эту сторону жизни: он соприкасался с ней и пишет про нее тексты. И он верит в Бога, что нам было особенно важно.

Ф.: И конечно, мы не хотели брать на роль смотрящего какого-то жуткого вида урку, который одним своим рыком распугивает всех. Нам был нужен более сложный образ. Дима же не выглядит как пират, готовый порвать тебя на части, - тем не менее его героя в фильме все слушаются, потому что его авторитет строится на уважении. И Хаски такое решение тоже понравилось, он предложил много деталей для своего персонажа. К примеру, в качестве тату мы выбирали тексты из псалмов, которые ему нравятся, а в кадре он читает "Лествицу" святого Иоанна, которую сам принес на съемочную площадку. Все это сделало его героя объемным.

И конечно, Саша Петров, сыгравший главную роль. Как работалось с ним?

Н: Мы изначально были с ним на одной волне, а в итоге даже подружились. Мы всегда слышали друг друга, подробно обсуждали каждую сцену. Поэтому у Саши получилась одна из лучших его ролей. Если же возникали какие-то разногласия на площадке, то их причиной была не звездность, а желание сделать сцену более точной. Такой подход невероятно профессионален, и мы многому у него научились.