В Историческом музее открылась выставка автора памятника "Рабочий и колхозница"

Говорим - Мухина, подразумеваем - "Рабочий и колхозница". Но вообще-то Мухина - это и памятник Петру Ильичу Чайковскому перед Московской консерваторией, и мраморный умирающий лебедь - надгробие певцу Леониду Собинову на Новодевичьем кладбище, и легендарная "Колхозница" (ее Вера Игнатьевна ласково называла "Моя баба"), показанная на Венецианской биеннале, купленная там же в частное собрание, сейчас - в музейных собраниях Ватикана… Это эскизы платьев, созданных вместе с Александрой Экстер для ателье Надежды Ламановой… Это театральные костюмы для спектаклей Камерного театра… Это вазы цветного стекла и стеклянные скульптуры…

Выставка "Вера Мухина. Навстречу ветру" (куратор Андрей Райкин), которую вместе сделали РОСИЗО и Исторический музей, не претендует на ретроспективу, но раскрывает в работе мастера то напряжение, что критик Абрам Эфрос в статье о скульптуре Мухиной назвал "равновесием противоположных тенденций", соподчинением, гармонией полярностей. На это работает вся экспозиция, выстроенная логично, даже - графично, поддержанная очень точно черно-белым архитектурным решением Надежды Бабенко.

В центре выставки - круг, рассеченный надвое и окруженный высокими узкими черными арками. Этот образ отсылает вроде бы к аркам лоджий ренессансных палаццо, но камерный масштаб переводит регистр: вместо палаццо у нас почти беседка. Та, в тени которой так уютно укрыться от жары. Но ее пространство рассечено.

С одной стороны - тяжесть двух тронутых ржавчиной огромных металлических профилей, двух кусков неведомой гигантской конструкции. Куски, как выясняется, были частью внутреннего металлического каркаса скульптуры "Рабочий и колхозница". После триумфального показа в Париже 1937 года двух стальных гигантов просто разрезали на куски автогеном и отправили в СССР.

С другой стороны круга - мраморный женский торс из коллекции Русского музея. Он выглядит видением, вырастающим из белого куска мрамора, напоминанием то ли о Венере, то ли о нимфе… Гладкий срез не свидетельствует о руине, но обещает совершенство.

Этот мрамор и куски ржавых труб металлического остова, поднимавшегося когда-то на высоту 24 метра, - плоды творчества скульптора. А на черных пилонах - узкие вертикальные "ленты" с названиями работ Мухиной, которые не сохранились или не были реализованы. Этих "лент" здесь более 50.

И за высокими проемами "беседки" вдруг проступает образ Пантеона, места меморий и приношений. Словом, образ памяти и памятника.

Пунктир памяти

Если память нематериальна, она живет следом, оставленным прошлым, будь то детская игрушка, башмачок Золушки, старая фотография или бабушкина чашка, то памятник - весом, зрим, он вступает или вторгается в наше пространство как Каменный гость, желанный или нежданный. На выставке эта встреча "следов" прошлого и памятников-портретов - одна из линий сюжета.

Стремянка и подставка под скульптуру, которые Вера Игнатьевна использовала в мастерской, ее инструменты, рабочий халат из серого шелка, фотографии - на дачной веранде с собакой, с бильярдным кием, в мастерской или с книгами - рисуют пространство приватной жизни. Фотографий из тяжелых 1920-х нет. Тех лет, когда умерла подруга Любовь Попова, тяжело заболел маленький сын... Муж-хирург оперировал его дома на столе. Мухина, у которой был опыт работы медсестрой во время Первой мировой в госпитале, ассистировала. Мальчик выжил. Бронзовый портрет сына-подростка внутри витрины с инструментами словно напоминание о пережитом. В 1930-м мужа арестовали и отправили в ссылку. Мухина, разумеется, поехала с ним. Вернулись они в 1932-м. Спасибо Горькому: говорят, замолвил слово за врача.

Другое дело, что труд скульптора не сводится к точности подробностей. Ее скульптурные портреты, будь то ранний портрет мужа, отсылающий к лаконичным головам римских императоров, или мраморный портрет его брата, архитектора, создаются как образы, в которых современность глядит в лицо вечности. Это образы, очищенные от "лишних" подробностей.

Борис Терновец, который тоже был скульптором и учился в Париже до Первой мировой войны в тех же частных художественных академиях, что и Вера Игнатьевна, заметит в первой монографии о Мухиной: "Обращают внимание ее "рационализм", большая сила сознательности и самоконтроля; Мухина никогда не работает "случайно", "по вдохновению", "по импульсу". Она планирует и рассчитывает, она всесторонне обдумывает композицию, она чертит ее на бумаге, мыслит ее со всех точек и во всех ракурсах, прежде чем приступить к работе. И, наконец, следует подчеркнуть ее чувство "большой формы"…".

Прыжок с закрытыми глазами

Дар чувствовать большую форму пригодился при работе над скульптурной группой для павильона СССР на Всемирной выставке в Париже в 1937 году, который проектировал Борис Иофан. Идея была в том, чтобы скульптура была не декором над крышей, а вырастала как часть здания, продолжая его "движение" вперед и вверх. Страстный поклонник античности, Иофан вдохновлялся образом крылатой богини победы Ники и знаменитой двойной скульптурой "Тираноборцев", созданной Критием и Несиотом в V веке до н. э. Разумеется, тираноборцы в ХХ веке несколько видоизменились, превратившись в молодого рабочего с молотом и девушку-крестьянку. Закрытый конкурс среди скульпторов на лучшую модель парной скульптуры выиграла Мухина.

Чувства победительницы были далеки от триумфальных. "Это прыжок, притом прыжок с закрытыми глазами, потому что материал скульптуры неиспытанный, новый. Или перепрыгну, или шею сломаю… Но отступления не было", - напишет на склоне лет Вера Игнатьевна.

История "статуестроения" в деталях, в сущности, отдельная часть выставки. Очень рекомендую не пропускать, хоть там и "много букв". После нее по-другому смотришь, например, на скульптурный портрет инженера, изобретателя Петра Николаевича Львова. Это он придумал, как сваривать стальные листы для облицовки фюзеляжа самолета. И предложил точно по такому же принципу сварить из стальных листов… скульптуру. Мухина вспоминала, что некоторые ее коллеги с иронией отнеслись к неожиданному новшеству: "Не гибко, не пластично. Это - самовар!". Чтобы доказать, что сталь не хуже меди, из которой сделала статуя Свободы в Нью-Йорке, Львов отдал выполнить из стали голову "Давида" Микеланджело. Скептики были посрамлены.

Это Львов взялся увеличить метровую модель памятника в 15 раз. Это Львов, как и команда Мухиной (в которую входили скульпторы Нина Зеленская и Зинаида Иванова), практически не выходил с завода ЦНИИМАШ во время монтажа скульптуры. В кузнечно-механическом цехе над скульптурой работали 150 человек. От двух пневматических молотов содрогалось здание. 30 медников выбивали сталь. В этом грохоте приходилось кричать. Львов не спал несколько ночей. "Как сейчас вижу, стоит Львов, высокий, как столб", - вспоминала Мухина. Фразы, которые они выкрикивали охрипшими голосами, были кратки: "Прилягте, Петр Николаевич!" - "Не могу. Если лягу, то не встану".

"Роза и крест", "Хлеб" и вино

Синтез искусств был стержневой идеей павильона СССР, который спроектировал Борис Иофан. Синтез искусств - одна из главных линий выставки Веры Мухиной в Историческом музее.

Если у Иофана "движение" здания вперед и вверх продолжала скульптура, то на выставке это движение продолжается в кадрах кинохроники, снятой в Париже во время монтажа в советском павильоне. Скульптура парит в тумане и сияет в свете прожекторов ночью на парижских фотографиях 1937 года, приобретенных ТАСС для выставки (библиотека изображений Мэри Эванс в архиве КЛМ). Эти фотографии, как и модель кубистической скульптуры "Пламя революции", сделанной для конкурса на памятник Свердлову, - среди раритетов выставки.

А запускают вихрь движения в первом зале театральные эскизы Мухиной. В том числе для блоковской пьесы "Роза и крест". Она делала их для Камерного театра в 1915-1916 годах. Вполне футуристические по духу. В центре зала - ее знаменитая скульптура "Юлия", которую можно увидеть, лишь двигаясь вокруг нее. Она с триумфом была показана на первой выставке Общества русских скульпторов в 1926 году в Историческом музее.

Нынешняя выставка отчасти оммаж той выставке столетней давности. И она тоже оставляет ощущение перспективы. И - желание вернуться, чтобы попытаться понять тайну скульптур, ускользающих, будто живые существа, из сетей определений, и заставляющих нас двигаться по кругу… Лишь лаконичные нежные вазы и крюшонница, похожая на голубой цветок немецких романтиков, спокойно мерцают, словно приглашая к столу, чтобы разделить вино, хлеб, трапезу…