15 февраля 1976 года, ровно полвека назад, во Владимире скончался Василий Шульгин — один из самых известных дореволюционных политиков правого толка, затем белогвардеец, эмигрант, политзаключенный и наконец житель СССР. Будучи монархистом по убеждениям, он участвовал в отречении Николая II, много сделал для белого дела, а уже будучи в изгнании нелегально посещал СССР в поисках исчезнувшего сына, оставив уникальные описания Киева и Москвы столетней давности. В 1944 году Шульгин был арестован Смершем в Югославии и приговорен к 25 годам заключения за антисоветскую деятельность. Отсидев 12 лет, он вышел по амнистии и еще 20 лет прожил в СССР, став героем для части советской интеллигенции. Его не стало на 99-м году жизни. «Лента.ру» — о необычайной судьбе знаменитого политика-монархиста.

Главный вечер в жизни Шульгина

Утром 2 марта 1917 года депутаты Государственной думы Василий Шульгин и Александр Гучков выехали из Петрограда в Псков, чтобы убедить Николая II отречься от престола в пользу своего сына Алексея — только это, на их взгляд, еще могло помочь России.

Депутаты прибыли около десяти часов вечера. Несмотря на их несвежий вид и некоторую помятость, царь встретил делегатов Думы весьма приветливо. «Только отречение Вашего величества в пользу сына может еще спасти отечество и сохранить династию», — объявил Гучков. «Я вчера еще решил отречься, — ответил Николай II. — Но я не могу расстаться с моим сыном, его здоровье слишком слабо. Поэтому я отрекаюсь в пользу моего брата Михаила Александровича».

Затем на листе обычной бумаги был напечатан акт об отречении. Шульгин и Гучков, очень взволнованные, едва в состоянии говорить, простились с Николаем II, который любезно пожал им руки. Как только думские делегаты вышли из вагона, императорский поезд направился к Двинску, чтобы вернуться в Могилев, где находилась ставка главнокомандующего.

На следующий день великий князь Михаил Александрович под нажимом членов Государственного совета отказался от своих прав на престол. Монархия в России пала.

Черная метка Шульгина

Участие в отречении Николая II стало черной меткой в биографии Шульгина. Значительная часть эмиграции никогда не простила ему поездки в Псков и считала изменником, если не агентом врага. Но, как это ни парадоксально, Шульгин оставался убежденным сторонником монархии, несмотря на то что лично способствовал ее падению. Летом 1917 года он искренне надеялся на восстановление царской власти без Николая.

«Василий Витальевич всегда говорил, что хотел спасти монархию, — утверждал хорошо знавший его актер Николай Коншин. — Ведь отречение принималось в пользу Михаила, который тоже отрекся, но в пользу Учредительного собрания. И эта трагедия монархии стала личной трагедией Шульгина. Он любил императора сыновней любовью. И поэтому не вошел во Временное правительство».

По словам предводителя Союза потомков дворян Олега Щербачева, принимать отречение — не значило для Шульгина сокрушать саму монархию. «В страшном сне ему такое бы не приснилось, — говорит Щербачев «Ленте.ру». — Когда Василий Витальевич поехал в Псков и принимал отречение государя, будучи сам монархистом, он даже не предполагал, что вынутый камушек обрушит стену».

Когда идет слом эпох, быть на высоте сложно. И видеть, что произойдет дальше, человеку не дано, убежден современный монархист. «Кажется, Шульгин сам писал, что, мол, "мы все запутались в некой паутине противоречий", накопившихся в государстве, — продолжает он. — Попробуем сопоставить с нашими временами. Что, разве в 1990-е годы люди не запутались? Все были на высоте?»

Щербачев напоминает, что популярность Николая II и особенно императрицы Александры Федоровны к третьему году Первой мировой войны находилась на критически низком уровне. И план заменить одного самодержца другим вынашивал отнюдь не один Шульгин.

«Шульгин ехал получать отречение в пользу законного наследника Алексея при регентстве Михаила Александровича, — резюмирует монархист Щербачев. — Да, тот был отстранен от государственных дел из-за морганатического брака. Но когда началась война, Николай II его простил. Великий князь воевал, командовал Дикой дивизией и пользовался популярностью. Многие видели в нем спасение».

При этом Шульгин понимал, что с тех пор они были связаны с царем одной цепью, он говорил: «Когда будут вспоминать Николая II, будут вспоминать и меня».

Борьба с украинизацией Украины

Шульгин пользовался большим вниманием женщин. Княжна Екатерина Сайн-Витгенштейн в начале 1918 года записала в дневнике, что среди политиков всех мастей симпатизирует именно ему — и выражала обеспокоенность за его судьбу.

«Живя в столице Украины, он не боялся выводить на чистую воду проделки [украинского националиста Михаила] Грушевского, доказывая, что Украина — австрийское детище, он не боялся печатать секретные телеграммы Грушевского к австрийскому правительству, — подчеркивала она. — Живя среди всего ужаса анархии, он не боялся громко говорить и печатать, что он — монархист».

Шульгин усиленно боролся с «украинизацией Малороссии», стараясь объединить всех русских избирателей для борьбы с австрийскими ставленниками. В своей газете «Киевлянин» он печатался под собственным именем, рассуждая на злободневные темы. «Вот поэтому-то большевики постараются сделать все возможное, чтобы уничтожить Шульгина», — опасалась Сайн-Витгенштейн, верившая, что ее любимец «сумеет так или иначе что-нибудь сделать для России».

Во время Гражданской войны Шульгин — активный публицист, идеолог на стороне белых. Перед эвакуацией армии генерала Петра Врангеля из Крыма в ноябре 1920 года пропал любимый сын Шульгина Вениамин, служивший в Марковском полку. Встретившись с его командиром уже в эмиграции, безутешный отец сумел выяснить, что его отпрыск при отступлении попал в окружение и, скорее всего, был пленен. С этого момента Шульгин-старший грезил поездкой в Советскую Россию на поиски сына. Две первые попытки, предпринятые в 1921 году, оказались неудачными. Шульгин нелегально побывал в Крыму, но отыскать следы Вениамина не удалось.

Четыре года спустя он задумал очередной план. «Я поставил вопрос просто: надо искать помощь у тех, кто по своей профессии должен иметь постоянные способы проникновения в Россию, — отмечал Шульгин. — Кто же могли быть эти люди? Естественно — контрабандисты».

Нелегальное путешествие в СССР

В начале 1920-х Шульгин пишет два важных произведения — «Дни» о русской революции и «1920 год» о причинах поражения белых. Жизнь эмигранта настолько наскучила этому искателю приключений, что он оставил уютный и сонный городок Сремски-Карловцы в Сербии и отправился в одну из сопредельных с СССР стран, чтобы организовать новую авантюру. Шульгина не остановил даже неудачный пример князя Петра Долгорукова, который тоже пытался инкогнито проникнуть в Страну Советов, но добрался только до первой приграничной станции, где был арестован и выслан обратно в Польшу.

Шульгину повезло больше. Он нелегально перешел советскую границу с фальшивым паспортом и совершил поездку по Киеву, Москве и Ленинграду. Свои впечатления от путешествия сначала под видом еврейского провинциального торговца, а затем — неприметного советского служащего — он описал в книге «Три столицы». На протяжении всей авантюры в дороге Шульгина сопровождали некие контрабандисты, однако по его намекам становится понятно, что на самом дели они были членами подпольной антисоветской организации, с которой у него были какие-то секретные дела (по крайней мере сам монархист считал именно так).

Он ожидал увидеть тотальную разруху и измученных, нищих и голодных людей, но действительность сильно превзошла ожидания эмигранта. Сначала его очень удивило, что и военные, и даже простые крестьяне — все поголовно в СССР носят буденовки.

В Киеве 1926 года наибольшее впечатление на Шульгина произвело освещение. «Уличные фонари в исправности, в порядке, как прежде, — удивлялся он. — Из окон витрин и кинематографов света тоже достаточно. Местами даже неудобно для меня».

Второе открытие эмигранта — трамваи с желтыми фонарями и автобусы, «по-видимому, недурные, с внешней стороны темно-красные, чистенькие», которых до революции не было. А вот автомобилей по сравнению с западноевропейскими городами оказалось мало.

На прилавках обнаружились «всякая живность, мука, масло, сахар, гастрономия», консервы, а также тетради, карандаши, миски, чайники, лампы и «всякие блестящие штучки».

В книжном отделе Шульгин наткнулся на собственную книгу «Дни» и приобрел ее за рубль и 20 копеек: он очень боялся оказаться разоблаченным, но советская продавщица не признала в заросшем мужчине бывшего депутата бывшей Государственной думы.

Шульгин не без ехидства отмечал, что в Киеве практически никто не говорил по-украински, а если где-то и звучала украинская речь, на такого человека сразу же оборачивались удивленные граждане. «Физически я себя чувствую на родине превосходно, — признавался незваный гость. — Да и морально — тоже. Я ожидал увидеть вымирающий русский народ, а вижу несомненное его воскресение».

В Москве Шульгина поразило «неистовое количество извозчиков» и бесконечные ряды, где «навалена в титанических количествах всякая еда». Уже тогда столица СССР казалась ему переполненной — найти номер в гостинице удалось с трудом. Монархист хвалил работу железных дорог, считая, что заслуги в их восстановлении принадлежат не новой власти, а старым железнодорожникам.

Настоящим шедевром современной городской архитектуры Шульгин счел площадь трех вокзалов. «Наверное, советские шантажисты показывают ее иностранцам как свое произведение, — рассуждал эмигрант. — Особенно хорош Ярославский вокзал. На мой вкус, в нем найден стиль для будущего московского строительства».

По наблюдениям политика, советские граждане массово встали на лыжи, тогда как при старом строе к спорту относились пренебрежительно. Шульгин видел в этом попытку власти отвлечь население от политики, поскольку «спорт направляет мысли в другое место» и «делает менее злобными души». «Русское население, деспотически отодвинутое от возможности что-нибудь делать в политике, стремится куда-то убухать накопляющуюся энергию и инициативу», — полагал он.

Как и зимой 2026-го, век назад в столице было очень холодно. Но даже в таких условиях на улицах шла бойкая торговля — это был самый расцвет НЭПа. Шульгин подметил, что столько уличной торговли, как в Москве, нет больше нигде в мире — причем наиболее выгодно оказалось торговать на ходу, таская свои товары по заснеженным дорожкам.

В Ленинграде Шульгин посетил театр и посмотрел пьесу «Заговор императрицы», написанную Алексеем Толстым и повествующую об отношениях царской семьи и Григория Распутина. Его настолько возмутило то, как советский актер сыграл Николая II, что, по уверению эмигранта, он еле сдержал себя, чтобы не сорвать спектакль.

Из своей поездки Шульгин извлек главный вывод: все осталось, как было, только стало хуже. «Если не считать самих коммунистов, которых нет и процента, то все остальное эту власть ненавидит», — рассудил эмигрант.

Шульгин сделал еще немало любопытных зарисовок о жизни в раннем СССР, но не добился главной цели своей поездки — так и не нашел следов своего сына. На территории СССР он пробыл с 23 декабря 1925 года по 6 февраля 1926 года. Успешно миновав по лесам и снежным полям государственную границу в обратном направлении, на вопрос встречавшего его контрабандиста о впечатлениях от посещения СССР Шульгин ответил: «Когда я шел туда, у меня не было родины. Сейчас она у меня есть».

Впрочем, после публикации бестселлер «Три столицы» подвергся критике части эмиграции, которая сочла, что Шульгин спокойно передвигался по СССР и не был пойман лишь потому, что под видом контрабандистов, которые сопровождали его на протяжении всего путешествия, на самом деле скрывались сотрудники ОГПУ — они якобы оберегали монархиста от всяческих неприятностей, а он в знак признательности должен был написать о жизни в СССР, не сгущая красок. Потом выяснилось, что чекисты использовали известного деятеля втемную, чтобы внести раскол в антисоветскую эмиграцию и подорвать ее репутацию. С тех пор Шульгин потерял доверие части русского зарубежья и был вынужден публично отказаться от занятий политикой.

Владимирский централ

В 1930-е Шульгин жил отшельником в Сремски-Карловцах, не смея больше примерять на себя роль лидера общественного мнения. После вступления Красной армии в Югославию осенью 1944 года 66-летнего Шульгина ждал новый удар. Однажды утром он по привычке отправился за молоком и больше уже никогда не вернулся. На улице его задержали сотрудники Смерша. После проверки документов Шульгина переправили в Венгрию и оттуда на самолете доставили в Москву, где осудили на 25 лет за антисоветскую деятельность после 1927 года (ему ставилось в вину, в частности, членство в белоэмигрантской организации «Русский общевоинский союз»).

Приговор потряс эмигранта своей суровостью. Сам он впоследствии признавался, что рассчитывал максимум на три года тюрьмы. Кстати, по оценкам некоторых историков, из Югославии перед приходом РККА не бежали только те эмигранты, которые не сомневались, что им ничего не угрожает. Многие его знакомые так и не узнали, что случилось с бывшим депутатом Думы.

Два года Шульгин провел на Лубянке под следствием. Затем его отправили во Владимирскую тюрьму, которая делилась на общую зону и строгую, в царское время называвшуюся централ. Срок Шульгин отбывал вместе с другими видными эмигрантами, а также пленными генералами вермахта. С ним сидел старик, носивший длинную бороду из религиозных соображений. Каждую субботу его насильно валили на пол и стригли бороду, несмотря на отчаянные крики бородача. Однажды Шульгин даже возмутился по этому поводу, задав начальнику тюрьмы резонный вопрос: «Чем и кому мешает борода этого несчастного старика?»

Шульгин был мистиком, верил в потустороннюю связь живых и умерших, в ясновидение, в предвидение и пророчества. «Когда при Хрущеве ослаб тюремный режим, Шульгин сидел в камере с одним немцем по фамилии Мюллер, который освободился раньше и прислал своему сокамернику в подарок два килограмма писчей бумаги, — рассказывает Гуринович. — Тогда Шульгин начал писать дневники своих сновидений. Первый вещий сон у него был в тюрьме 1 января 1956 года. В течение следующих 12 лет было записано более 200 тетрадей. В своих снах Шульгин разговаривал и с Николаем II, и с Лениным».

При Хрущеве отношение к «бывшим» несколько смягчилось. В 1956-м Шульгина выпустили по амнистии и определили в дом инвалидов городка Гороховец Владимирской области. Узнав об освобождении мужа, из эмиграции к нему добровольно прибыла супруга Мария Дмитриевна. Она была младше Шульгина на 20 лет и служила пулеметчицей в Гражданскую. Привыкшие к европейскому комфорту супруги жили в углу общей комнаты, отделенной висящими на веревке простынями. По другую сторону находились инвалиды войны. К Шульгину они относились плохо, обзывали его контрой.

Важную роль в судьбе монархиста сыграл полковник спецслужб Владимир Шевченко, направленный в 1957 году во Владимир. У него уже был опыт работы с вернувшимися добровольно или принудительно эмигрантами. Узнав, что «тот самый» Шульгин находится в Гороховце, где нет условий для семейного проживания, Шевченко способствовал выделению чете однокомнатной квартиры на первом этаже одной из владимирских пятиэтажек.

«Шевченко был достаточно тонкий человек, — поясняет Гуринович, много общавшийся с комитетчиком. — Он не стал перевоспитывать Шульгина, вступать в конфронтацию. Напротив, Шевченко с большим уважением отнесся к его монархическим, имперским взглядам. Давил на то, что СССР находится в тяжелой ситуации холодной войны, которая вполне может перерасти в горячую. Поэтому нужна борьба за мир, и эмиграция тоже должна помочь в этой ситуации. Шевченко стремился оказать на Шульгина влияние, сделать его своим сторонником. Ему это удалось».

Квартира Шульгина оказалась по соседству с семьей пианиста Сергея Коншина, прошедшего ГУЛАГ. Его сын, заслуженный артист России Николай Коншин, запомнил знаменитого эмигранта как «интеллигентного и необычно выглядевшего старика». «Мой отец — бывший политический зэк, сразу же узнал другого политического зэка, и они подружились, — вспоминал Коншин-младший. — После смерти отца Шульгин старался заменить мне его. Вся моя дальнейшая жизнь шла под влиянием Василия Витальевича. Мы никогда не относились к нему как к исторической личности, мы просто его очень любили, как родного».

«Василий Витальевич обладал прекрасной памятью, энциклопедическими знаниями и о делах давно минувших дней он рассказывал так, как будто они произошли вчера, — рассказывал другой сын Сергея Коншина — Михаил. — У него был очень широкий круг интересов — [увлекался] мистикой, йогой, происхождением имен и фамилий, знал несколько иностранных языков, играл на скрипке, рояле, гитаре».

Во владимирский период своей жизни бывший депутат бывшей Государственной думы продолжал записывать сны и уверял соседей, что они сбываются. К его хрущевке не зарастала народная тропа — приезжали писатели и историки, режиссеры и сценаристы. Он всех консультировал, порой иронично отвергая современную трактовку событий.

Из политзэков — в кумиры советской интеллигенции

Прознав, что власти теперь лояльны к Шульгину и посещение старого думца не грозит неприятностями, в его скромную квартирку потянулись паломники из числа советской интеллигенции — среди них были не утратившие романтизм «шестидесятники», решительные диссиденты и просто желающие разобраться в хитросплетениях русской революции.

К Шульгину приезжали и художник Илья Глазунов, и виолончелист Мстислав Ростропович, и журналист Марк Касвинов, и писатель Александр Солженицын: он с открытым ртом слушал ответы на свои вопросы, которых подготовил великое множество, а затем выставил монархиста в своем произведении «Красное колесо» каким-то фанфароном. Хорошо знавшим Шульгина, например семье Коншиных, было обидно видеть такое отношение опального автора к монархисту.

Не сложились отношения у Шульгина и с другим писателем — Львом Никулиным, которого очень интересовала история антисоветской подпольной (вернее, созданной чекистами) организации из 1920-х. На основе рассказанного живым участником событий тот написал книгу «Мертвая зыбь», по которой вскоре сняли фильм «Операция "Трест"». Но когда Шульгину дали прочитать написанное, его возмущению не было предела: «Здесь же нет ни слова правды!» Он не поленился написать Никулину гневное письмо.

84-летнего Шульгина описывали как бойкого старичка с «все понимающими глазами и довольно кокетливым видом». Он держался просто и доброжелательно и не был дряхлым ни физически, ни душевно. «Беседовать с В. В., конечно, одно наслаждение, — подтверждали участники этих встреч. — Его не покинули ни юмор, ни хорошее наблюдение настоящего».

Шевченко устроил ему две поездки. Первую — по Владимирской области, по колхозам. На Шульгина произвело впечатление, как много всего делается для простых людей, хотя потом он и предполагал, что ему показали «аракчеевские деревни». В итоге в 1961-м большим тиражом вышла брошюра «Письма к русским эмигрантам», в которой монархист комплиментарно отозвался о происходящем в СССР.

В 1965 году известный режиссер Фридрих Эрмлер снял фильм «Перед судом истории». Главная роль отводилась Шульгину, который должен был воплотить для советских граждан образ «перевоспитавшегося» белоэмигранта — сперва глубоко заблуждавшегося, но затем раскаявшегося и признавшего правоту советской власти. Но как ни навязывали Шульгину чужие нарративы, в кадре он остался самим собой, и задуманного постановщиками «суда» не получилось. Позднее народный артист СССР Игорь Ильинский сказал Шульгину: «Вы лучший актер из тех, кого я видел и знал…»

«Шульгин был монархистом, но не считал себя врагом и принципиально ничего не хотел делать против советской власти, — вспоминал Николай Коншин. — Призывал эмигрантов не относиться враждебно к СССР. Что касается советской действительности, так он еще в 1925 году придумал универсальную формулу: "Все как было, только хуже…"».

Вся жизнь Шульгина во Владимире протекала под контролем спецслужб. Если ему хотелось куда-нибудь поехать, требовалось поставить в известность органы. Когда бывший эмигрант отдыхал в Грузии, к нему вдруг явились улыбчивые чекисты. Оказалось, Хрущев хочет видеть участника отречения Николая II в числе гостей XXII съезда КПСС, который в октябре 1961 года задал тон второй волне десталинизации. Желания самого Шульгина не спрашивали — ему купили новый костюм и отвезли в Москву.

По словам Шевченко, это была идея главреда «Известий» и зятя Хрущева Алексея Аджубея. Сам полковник этого бы не допустил, если бы не находился в отпуске. По мнению Шевченко, приезд Шульгина на XXII съезд партии в Москву стал большой ошибкой. «С одной стороны, иногда ему помогали, особенно во время его поездок по стране, — признавал Николай Коншин. — С другой — во время этих же поездок проводили обыски у него дома. За ним был установлен тотальный контроль».

Чекисты помогли Шульгину получить сведения о судьбе среднего сына. Выяснилось, что Вениамин закончил свои дни в доме для душевнобольных на Украине. Он ушел в середине 1920-х, примерно в то время, когда его отец нелегально путешествовал по СССР, разыскивая любимого сына.

В 1968 году от онкологического заболевания умерла жена Шульгина Мария Дмитриевна, и он остался один. После похорон монархист не стал возвращаться домой, снял угол в ближайшей к кладбищу деревне и 40 дней подряд приходил на ее могилу. С тех пор о старике заботилось семейство Коншиных. По их свидетельству, готовить еду ему было несложно, поскольку Шульгин примерно с 40 лет придерживался вегетарианства.

Через год после кончины супруги Шульгин попросил отпустить его в Америку к единственному уцелевшему сыну Дмитрию — о том, что его младший сын жив и находится за океаном, политик узнал благодаря Вольфу Мессингу. Между Шульгиными началась переписка, однако выехать за границу старику не разрешили, и всякое общение между Василием и Дмитрием прекратилось. Чекисты вроде бы рассудили, что отъезд Шульгина в США может навредить атмосфере всесоюзных торжеств по случаю 100-летия Ленина. Поэтому знаменитый политик провел свои последние годы, будучи изолирован от собственного сына.

Несмотря на почтенный возраст, время от времени Шульгин громко напоминал о себе. В июле 1971 года он вдруг решил попросить у Юрия Андропова разрешение отслужить поминальную панихиду по Николаю II. Но через 20 минут после того, как испуганная телеграфистка приняла текст телеграммы на Лубянку, к подъезду Шульгина подкатила «Волга». Сотрудники в штатском с напряженными лицами быстро проследовали в хорошо им знакомую квартиру. У Шульгина поинтересовались, зачем он начал городить огород вместо того, чтобы просто пригласить священника и тихо отслужить панихиду. То есть осуществить задуманное бойкому старику завуалированно разрешили, но телеграмма до Андропова не дошла — владимирские чекисты испугались скандала.

В 96 лет Шульгин вдруг Ровно, пришел в обком, сказал о своем намерении написать историю города. Получив инструкции из Москвы, местные власти выдали ему вездеход для перемещения по сельской местности. В самый разгар застойных 1970-х Шульгин отслужил панихиду в храме.

«В Ровно они подъехали к его бывшему дому, — пересказывает Гуринович услышанное от Шевченко. — Шульгин спросил, что здесь сейчас находится. Оказалось, детский сад. Пока они там стояли, подошли очень пожилые люди и говорят: "О, барин приехал!" Один прямо кинулся к нему: "Вы меня помните?"». Выяснилось, что когда молодой Шульгин приезжал к себе в имение, отец этого человека бросился к нему в ноги, умоляя помочь: у него пала лошадь — главный источник существования. Хозяин тогда милостиво дал сто рублей.

«Видите, как к помещикам относятся?» — сказал Шульгин, повернувшись к Шевченко. Тот, впрочем, нашелся с ответом: «Вы же тогда на выборы в Думу шли? Наверняка и не такие деньги были готовы раздать».

***

Последний в СССР дореволюционный политик-монархист умер 15 февраля 1976 года от приступа стенокардии, оставшись один в своей квартирке: ухаживавшая за ним женщина отлучилась в магазин за продуктами, а нитроглицерина под рукой не оказалось. Ему было 98 лет.

Отпевали Шульгина в кладбищенской церкви рядом с Владимирской тюрьмой. На похороны приехал художник Глазунов, ставший ему близким другом, несмотря на разницу в возрасте более полувека. За траурной церемонией издали наблюдали чекисты. Шульгина похоронили рядом с женой Марией Дмитриевной. Так завершилась история одного из самых противоречивых отечественных политиков XX века.

«Какая бы идеология ни была в России, она накладывается на родовую черту русского менталитета: у русского человека государство всегда право, — резюмирует предводитель Союза потомков дворян Олег Щербачев. — Ему свойственно очарование "сильной властью". И Шульгин был здесь не одинок — вспомним огромное число русских эмигрантов, которые поверили Сталину и после 1945 года стали возвращаться в СССР. Им хотелось верить, что Советский Союз — это пусть и сложное, но продолжение исконной России».