«Не бегите! Идите шагом!»: в издательстве «Альпина Паблишер» вышла книга Романа Полански о холокосте
В издательстве «Альпина Паблишер» вышла книга Романа Полански о холокосте «Не бегите! Идите шагом!».
Роман Полански — польско-французский кинорежиссёр и сценарист, автор фильмов «Ребёнок Розмари», «Китайский квартал», «Отвращение», «Тэсс». Его картина «Пианист» в 2003 году получила «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля и была отмечена премией «Оскар» за лучшую режиссуру.
В основу книги легла многочасовая беседа, записанная Полански в 2006 году для подкаста «Воспоминания о холокосте», созданного по инициативе Фонда памяти о холокосте. В 2024 году режиссёр согласился перевести это выступление в текст, который затем сам прочитал и отредактировал.
Книга состоит из двух частей. В первой Полански вспоминает своё детство, проведённое в оккупированном нацистами Кракове. Его семья оказалась в Краковском гетто, бабушка и мать погибли в Освенциме, отец прошёл два концлагеря — Плашов и Маутхаузен. Долгое время маленький Роман был вынужден жить в приёмных семьях. В предисловии к книге он отмечал, что ему было шесть лет и тринадцать дней, когда началась война, и двенадцать лет — когда она закончилась. «Больше всего страданий в то время мне причиняли не материальное положение, не нищета, не голод и даже не страх. Хуже всего были отсутствие рядом родителей, жгучее желание вновь увидеться с ними, одинокое существование в чужом и холодном мире», — писал режиссёр.
Во вторую часть издания вошли письма отца постановщика, Рышарда Полански, адресованные сыну. В них Полански-старший делится воспоминаниями о том, как он выживал в концентрационных лагерях: ему приходилось жить в страшных условиях, быть свидетелем зверств нацистских надсмотрщиков и жестоких казней заключённых.
С разрешения издательства «Рамблер» публикует отрывок, в котором Рышард Полански рассказывает об освобождении концентрационного лагеря Маутхаузен.
«Русские сразу же разобрались в ситуации»
Вернусь к другим фактам о лагерях. 5 мая 1945 года до лагеря уже отчётливо доносились отголоски пушечных залпов, что означало, что фронт очень близок. В шесть часов утра мы все уже стояли на Appellplatz. Все эсэсовцы, весь персонал сторожевых вышек вокруг лагеря и сам Его Превосходительство комендант лагеря по фамилии Шёпперле. В гражданской жизни — господин с университетским образованием, музыкант, элегантен, хорошо одет, с аристократическими манерами. Все эти качества идеального джентльмена не мешали ему приговаривать к смерти и вешать Häftling за любую ерунду.
Мы получили по буханке хлеба и по куску маргарина — необычайное событие. Комендант сказал, что ради нашего блага и безопасности нас всех отведут в лес. И действительно, туда мы со всей компанией и отправились. Я понятия не имел, что происходит, и тем более не думал, что в его заботе о нас может крыться какая‑то хитрость.
Русские, которые уже поднаторели в партизанской войне, сразу же разобрались в ситуации и поняли, что внезапные столь нежные слова коменданта неискренни и за ними что‑то скрывается. Наше шествие в лес уже не имело ничего общего с лагерной дисциплиной, больше никакого «Я хочу видеть только одну голову!». Мы шли как стадо баранов. Русские перекликались: «Гриша! Петров! Алексей! Мишка! Иван!» — и орали во всё горло что‑то непонятное. Оказалось, что они обменивались инструкциями, и вскоре каждого эсэсовца с винтовкой окружали трое или четверо русских.
Придя в лес, мы увидели, что в земле уже есть глубокий ров. Не знаю, был ли он там от природы или эсэсовцы заранее вырыли для нас общую могилу. Комендант лагеря предложил нам спрыгнуть в эту «траншею», как он назвал ров, ради нашей безопасности.
В ту же секунду русские заорали: «Парни, не надо! Либо там внизу заминировано, либо они нас перестреляют как кроликов!» И мы все уселись на землю. Эсэсовцы окружили нас (на языке лагеря это называется Postenkette — «оцепление»), и мы просидели на земле несколько часов.
Командиры CC спорили между собой и, похоже, пришли к выводу, что не смогут нас всех расстрелять, потому что нас слишком много, а некоторые русские уже вели себя слегка агрессивно.
Когда солнце зашло, мы получили приказ возвращаться в лагерь. Но предварительно по приказу коменданта один из его солдат отправился в лагерь на велосипеде. И, по всей видимости, констатировал, что американцы уже здесь, так как по возвращении он «что‑то» доложил коменданту.
На обратном пути многие эсэсовцы побросали винтовки и разбежались по одному, оставив нашу колонну. Либо у них в окрестностях был кто‑то, у кого можно было спрятаться и взять гражданскую одежду, чтобы их не схватили американцы и не отправили сразу же в лагерь для военнопленных, либо они сочли бегство меньшим злом: лучше так, чем отвечать перед «трибуналом» лагеря как палачи тысяч Häftling — избитых, застреленных и повешенных.
Русские немедленно подобрали брошенные винтовки, и внезапно — всё произошло за секунду — уже ни у одного эсэсовца не было винтовки на плече, все они оказались у русских. Настоящий государственный переворот за несколько минут! И уже не эсэсовцы конвоировали нас до лагеря, а наоборот.
«Подошёл к танку и обнял его»
Когда мы пришли в лагерь, перед входом стоял американский танк с белой пятиконечной звездой и два солдата дежурили на посту. Американский офицер забрал эсэсовцев вместе со всеми офицерами и Его Превосходительством комендантом, и мы понеслись по лагерю.
Боже всевышний! Какая это была радость! Прежде чем войти в лагерь, я подошёл к танку и обнял его. Я обхватил его обеими руками и прижался к нему.
Видя эйфорию заключённых и разделяя логичный в моих глазах принцип «Предпочитаю быть живым мерзавцем, чем мёртвым героем», я не выходил из барака, пока первое исступление и первая оргия сведения счетов не улеглись.
Война была окончена, но ещё многих парней расстреляли. Я видел их трупы, лежавшие на земле у бараков.
Многие капо, сами из числа заключённых, но плохо обращавшиеся с товарищами по несчастью из-за своей должности — и, впрочем, ничего другого не заслужившие, — лежали под бараком, издырявленные ударами ножей. Они получили их столько, что походили на дуршлаги.
Сорвавшаяся с цепи толпа разрушила склад сигарет и растащила десятки тысяч чехословацких сигарет «Зорька», которые мы получали по несколько штук каждую неделю в награду за тяжкий труд.
На следующий день я увидел пятерых самых храбрых бывших заключенных, настоящих вожаков, — они лежали перед бараками, посиневшие, почерневшие, скорчившиеся. Кажется, они нашли банку с заспиртованными ядовитыми змеями. Они выбросили змей и выпили спирт. Последствия я описал выше. Как же жаль парней, увидевших первый день свободы, таких горячих и боевых.
В лагере поляки начали готовить бело-красный стяг и решили, что через два дня мы все вместе отправимся в Линц.
Никого не дожидаясь, я втихомолку вышел из лагеря и отправился в путь. Багажа у меня не было, а всё, что было, — моя полосатая пижама, грязная, вонючая и изношенная, грязная рубашка, старые разбитые деревянные башмаки на босу ногу, глубокая эмалированная миска с проделанной сбоку дыркой и крючком, который я сделал сам, чтобы прицепить её к заднице, цинковая ложка и сотни вшей! Вши оставались моими неразлучными товарищами ещё долго.
Уходя из лагеря, я решил не есть сразу слишком много, а постепенно привыкать к пище, так как последние пять месяцев основой моего существования были варёные картофельные очистки.
«Папа немного съехал с катушек»
До Линца было километров пятнадцать. Какая же радость после стольких лет идти одному, свободно, и не видеть ни одного немца в военной форме. На дороге было полно народа! Тысяча Häftling разных национальностей. И все разворовывали, разграбляли магазины, в первую очередь в поисках еды.
Во время этой одинокой прогулки я наткнулся на разбитый ларёк с продуктами, уже неплохо исследованный моими предшественниками. Я вошёл и узрел: полная банка горчицы! Я тут же достал ложку и, зачерпнув хорошую порцию горчицы, положил в рот. Было вкусно! Я повторил процедуру, но было уже не так вкусно. После третьей ложки меня начало тошнить, так что я сбросил её содержимое на пол и убрал ложку в карман.
На дороге в Линц я наткнулся ещё на один ларёк, тоже изрядно разорённый, но я всё же вошёл. Поискав как следует, я нашёл банку солёных огурцов. Съел два или три и снова почувствовал тошноту. Я взял большую банку этих огурцов с собой. Не знаю, сколько километров я прошёл с этой добычей, перекладывая её из руки в руку, что было непросто, — я был не слишком силён, — пока не опорожнил эту банку в ближайшую сточную решётку.
Вспоминая об этом сейчас, когда я пишу мемуары, я прихожу к выводу, что мы были настолько пьяны свободой, настолько опьянены тем, что пережили эту чудовищную войну, что наши умы были неспособны к какому‑либо логическому рассуждению, а наши поступки потеряли всякую связь со здравым смыслом, призванным их направлять. Перевожу на твой язык: папа немного съехал с катушек.
Подпишитесь на «Рамблер» в Max! Будем на связи вопреки блокировкам и сбоям.
Как начиналась карьера Энтони Хопкинса — читаем отрывок из мемуаров голливудского актёра