"Воспитатель фантазии". Андрей Максимов - о Зиновии Корогодском

На уходящей неделе исполнилось 100 лет со дня рождения выдающегося театрального режиссера Зиновия Яковлевича Корогодского.

Мы были знакомы. Не дружили, ни боже мой, но виделись многократно. Сейчас стараюсь понять, что же запомнилось более всего.

Память странно избирательна. Вспоминается почему-то не самое важное, а неясно что. Но вот вспоминается, и все тут.

Две вещи. Первая: почему-то у него на очках была цепочка. Может быть, потому, что я - очкарик со стажем, но на эту цепочку обращал внимание первым делом. А потом уже - взгляд. Всегда - чуть недовольный и пристально изучающий собеседника.

Не знаю, как кто, а я запросто подойти к нему не мог: он казался очень строгим. И потом - за ним стоял один из лучших в стране театров - Ленинградский театр юного зрителя - и уже само по себе это вызывало почтение.

Второе, что вспоминается сразу и непременно: его нервозность. Рассудительно говорящим я его не видел никогда. Много раз брал у него интервью - и для газеты, и для телевидения. И всегда казалось, что он не говорит, а доказывает. Рождалось ощущение, что он все время ждет спора, и заранее доказывает свою правоту.

Когда мы снимали с ним интервью в Питере, Зиновий Яковлевич перепутал день. Он нас ждал вчера. Стал браниться. Выяснялось, что это недоразумение. Извинился. И тут же стал ругаться на свои годы и на жизнь. У меня сложилось ощущение, что он никогда не жил спокойно, - ему надо было доказывать этому миру то, что он считал необходимым доказать. Причем, разумеется, не только и не столько словами. Практически каждый его спектакль - это доказательство того, что театр может быть одновременно мудрый, ироничный, активный, и всегда - очень живой.

Мне повезло, и пару раз я видел, как Зиновий Яковлевич репетирует. Это был уже немолодой, но очень активный человек. Он не стоял на месте, и бесконечно что-то доказывал своим артистам. Казалось, он вообще не имел в виду, что его можно не понимать. Корогодский как будто удивлялся: он ведь говорит абсолютно понятные вещи, почему же артист так не делает? Я не видел, чтобы он кого-то оскорбил или на кого-то накричал. Он кричал миру, Вселенной, Богу... Мне кажется, что, репетируя, он не чувствовал себя запертым в четырех театральных сценах. О, нет! Он ощущал себя в гораздо более широких измерениях.

В 28 лет он руководил Калининградским областным драматическим театром, был самым молодым главным режиссером в стране. А потом его позвал в БДТ не кто-нибудь, а сам Георгий Александрович Товстоногов. Через три года Корогодский возглавил Ленинградский театр юного зрителя и руководил им почти четверть века.

Его выгнали из театра, и пытались "пришить" - иного слова не подберу, извините - уголовное дело, которое потом было закрыто в связи с отсутствием состава преступления. Но каждый день Зиновий Яковлевич шел домой и видел театр, которому он отдал лучшие годы жизни. Каково ему было?

Как объяснить сегодняшнему читателю-зрителю, что такое был Ленинградский ТЮЗ времен расцвета? Помню, в Москве проходили гастроли в помещении огромного Театра Сатиры. Вход охраняли усиленные наряды милиции: толпы желающих мечтали посмотреть, что делает Корогодский. Представляете? Толпы шли на спектакль.

Георгий Тараторкин всегда называл свою роль в спектакле Корогодского "После казни прошу..." одной из самых любимых. Георгий Тараторкин, Александр Хочинский, Стас Митин, Ирина Соколова, Николай Иванов, Антонина Шуранова, Игорь Шабанов... Совсем-совсем не полный список его учеников.

На сцену Ленинградского ТЮЗа выходили очень хорошие артисты. Понятно, что они не просто играли, но проживали свои роли. А как еще по-другому в хорошем театре? Но делали это с удовольствием. Казалось, на сцену вышли счастливые люди, которые сейчас поделятся со зрителем своим счастьем. И зритель - сначала подсознательно, а потом уже совсем осознанно - этого счастья ждал. За счастьем, а не просто за "посмотреть спектакль" шли мы в Ленинградский ТЮЗ.

В советские времена был такой полуофициальный термин "тюзятина". Что это значит? Это когда театр говорит со своим зрителем про мелкие проблемы, и делает это несерьезно, словно сюсюкая. Таких спектаклей бывало немало.

У Корогодского не случалось вовсе... Никогда.

Я однажды спросил Генриетту Наумовну Яновскую, худрука Московского ТЮЗа: "Почему, когда все переименовывали ТЮЗы, она не стала этого делать?" Генриетта Наумовна объяснила, что, с ее точки зрения, "юный зритель" - это не возрастное понятие, а характеристика хорошего зрителя, который всегда свежо, искренно, по-юному воспринимает спектакль.

Мне всегда казалось, что ровно так относился к понятию "юный зритель" и Зиновий Яковлевич. У него всегда был живой театр. Ставил ли он, скажем, "Гамлета", или инсценировку романа Юрия Трифонова "Нетерпение", или делал совершенно невероятный, завораживающий спектакль по "Месс-Менд" Мариэтты Шагинян... Да что бы он ни делал - это всегда было рассчитано на того зрителя, который пришел в театр за счастьем, а не просто отдохнуть. На живого человека.

Когда Корогодский выходил после спектакля на аплодисментах, он первым делом бил поклон артистам. Не формально, а как-то очень искренно кланялся им. А потом уже - зрителям.

Теперь настала пора нам поклониться этому человеку, чей вековой юбилей мы отмечаем - мастеру, без которого картина русского театра была бы неполной и обедневшей.