Календарь поэзии: Юрий Ряшенцев и в 95 продолжает писать лирические стихи

Перед вами - 900-й выпуск "Календаря поэзии". В канун столь знаменательного для меня события я получил дружеское послание из писательского городка Переделкина от литературоведа и звукоархивиста Павла Михайловича Крючкова.

Дорогой Дмитрий! Не в первый раз пишу в ваш "Календарь поэзии", с изумлением замечая, что послания понемногу складываются в цикл "Письма из Переделкина".

Нынешнее письмо, наверное, особенное. Оно - о нашем писательском старейшине, который здешним летом встречает тут свое 95-летие: о Юрии Ряшенцеве.

Подумать только: а ведь он и впрямь самый старший русский поэт, продолжающий писать лирические стихи.

Мы беседовали на днях в кабинете его дома на втором этаже, окна дачи были распахнуты, а с улицы доносился голос очередного поселкового экскурсовода: "В этом доме живет человек, написавший песню к фильму "Д'Артаньян и три мушкетера" - "Пора-пора-порадуемся на своем веку".

Кстати, голоса переделкинских экскурсоводов в поздних стихах Ряшенцева поневоле слышны: экскурсии тут движутся одна за другой.

Как и голоса птиц - лесных и городских. "Ворон, друг экскурсовода, - кар да кар, / то поманит стариной, то свежей новью... / Ничего красивей красных задних фар / не увидим в наши окна этой ночью..." В этом печальном стихотворении поэту вдруг показалось, что все, что движется здесь - из Переделкина - в Москву.

Может, это потому, что дом Юрия Ряшенцева находится в самом конце улицы, на краю застроенного коттеджами "пастернаковского поля"?

Но ведь за этим заведомым тупиком внизу с незапамятных времен звенит и звенит целительная вода! Как звенит она в других стихах нашего поэта, рифмуясь-соединяясь с колокольным звоном храма Преображения Господня, чьи купола еще видны из кабинета дачи Бориса Пастернака.

Там, повыше, - привычный к высокимпотерям асфальт.Там несли Евтушенко.А раньше несли Пастернака...Там так часто мешали друг другуи правда, и фальшь.Жизнь - как жизнь.Но, однако, - колодец святой ведь.Однако...

Эти строчки - из нынешнего года. Они сложены именно здесь, в нашем "рукописном краю". Кажется, так просто и точно о Переделкине еще никто не говорил.

Я давно заметил, что голос Юрия Ряшенцева, его неповторимая интонация и музыка узнаются мною по строфе любого стихотворения.

В жизни Юрия Евгеньевича здешняя, почти деревенская жизнь стала понемногу превращаться в судьбу. В детстве и отрочестве он, по рождению ленинградец, четыре года прожил в казачьей станице Нежинка Оренбургского края (давеча ему рассказали, что станичники назвали одну из тамошних улиц его именем), а потом, став укорененным москвичом, десятилетиями скучал по ней: "Я ее словно бы не досмотрел".

Его Москва - это, конечно, Хамовники, Девичье поле (старожилы называют его просто Девичкой) и монастырский пруд с медленно скользящим по нему лебедем, который, как было сказано у Анны Ахматовой, "...плывет сквозь века, любуясь красой своего двойника".

Его хамовнический двор - навсегда: здесь до войны он учился играть с пацанами в футбол и открыл в себе удивительную способность "рыпаться", то есть внезапно бросаться в ноги нападающему.

Тут во время войны переживал бомбежки и первую любовь.

Его полудетская жизнь была странно поделена: в квартире - изысканные стихи Ахматовой и Гумилева, строчки которых, не понимая толком их смысла, Юра знал наизусть, упиваясь волшебной музыкой. А во дворе - "гоп-со-смыком - это буду я!"

"...Знаешь, во мне все-таки очень много от сельского жителя", - сказал Ряшенцев.

Я медленно поднимался по улочке в глубину писательского городка и думал о том, что более шести десятков лет тому назад, когда самая первая книжка Ряшенцева вышла из печати, литературным патриархом тут был Чуковский. После Корнея Ивановича это древнегреческое слово из писательского обихода, казалось бы, ушло навсегда.

Слава богу, это не так. Многая лета, Юрий Евгеньевич.

Заветная тетрадь

Ничего не видя и не слыша,лягу у инжирного куста.Между мной и Богом только крышаиз худого ржавого листа.Я из-под навеса на дорогуне гляжу - там та же мельтешня.Есть сегодня, что сказать мне Богу.Только Он все знает без меня.Пусть. И мой рассказ Ему не лишний.Потому ль, что он Ему знаком,так спокойно Он молчит, Всевышний,над железным утлым козырьком.Иверская, добрая икона,значит, остается мне опятьуповать без всякого резона,безо всяких жалоб уповать.

* * *

Поклон вечерним тихим силам,Когда на фоне ранней мглыЧуть слышно - черные на синем -Покачиваются стволы.И запах будущего летаПо воле будущей листвыВитает где-то рядом, где-то,Где существуем я и вы.Мы выжили! Мы существуем.Мы помудрели и - весьма!Последним снежным поцелуемПростилась с дачником зима.Теперь он должен в межсезоньеС уходом чистой белизны,Как фраер, где-нибудь на зонеПокорно ждать причуд весны,Ее внезапных дружелюбийИ, тут же, бешеных угроз -Уж лучше б окрик вохры грубойИ унижение - до слез.Вон там, где ветер, как напиток,К нам рвется изо всех щелей,Где вместо праведных калиток -В заборах дыры - так быстрей! -Так хочется обнять соседей,Судьбу ли празднуя, весну ль...А ведь у нас в запасе - эти:И май, и август. И - июль.

2026

* * *

Сынок обычной русской печки,Я полюбил тебя, камин.Вот я возьму тарелку гречкиИ сяду близ тебя, один.Мне не с кем вспомнить и станицу,И череду военных лет.Я эту мрачную страницуХотел бы выдрать прочь. Но нет!Но вот подарок дров кленовыхИ добрый, и уютный ад -Как прошлый век в одеждах новыхВернул мне прошлое. Я рад.Я рад тому, что шум негромокОт тяги, что, небось, дымокНе густ, что шелест похоронокХоть на полвека приумолк.Но тут же мысль, что это - липа,Что как ни слушай времена,Но думать тоже надо. ИбоВойна она и есть война.

2026

Дата

95 лет назад, 16 июня 1931 года, в Ленинграде родился Юрий Евгеньевич Ряшенцев.