— Дмитрий Александрович, вы опытнейший врач. Волнуетесь ли перед сложными операциями?
— Волнение — это неотъемлемая часть нашей профессии. Если хирург не волнуется, наверное, ему с этой профессией надо заканчивать. Но это волнение не в той форме, как обычно бывает у человека. Скорее всего, это высочайшая концентрация и мобилизация своего опыта. Перед операцией ты прорабатываешь сценарий: может, какой-то осколок сместился, или что делать при профузных кровотечениях. Именно этот процесс является волнительным. Ну и большая ответственность, что характерно для людей, которые держали скальпель, за жизнь пациента. Это чувство возникает за мгновение перед разрезом, но когда делаешь разрез, происходит какой-то щелчок, и все уходит, становится ясной голова, и ты начинаешь работать.
А самое волнительное начинается уже после операции, когда выходишь из операционной и ждешь, пока человек выходит из наркоза. Потому что знаешь личную историю человека и то, что его ждут дома. И эта эмоциональная связь гораздо сильнее, чем какая-либо техническая сложность в операции.
— Сколько часов в день вы проводите за операционным столом?
— У нас нет понятия "нормированный день". Конечно, в большинстве случаев это плановая работа, операции по 3–4 часа. Иногда в день бывает несколько операций. Но бывают и неотложные экстренные случаи, когда привозят тяжелых больных, например с расслаивающей аневризмой аорты, и тебе приходится или стоять всю ночь в операционной, или оперировать весь выходной день. Бывает и такое.
— Можно ли утверждать, что за годы СВО уровень военной медицины в России существенно вырос?
— Я бы сказал, что произошел не просто рост, а смена парадигмы. Создана уникальная система: от тактической медицины на поле боя до узкоспециализированных центров в тылу. Эта система позволила максимально приблизить оказание специализированной помощи к линии боевого соприкосновения, что дало нам возможность оперативно лечить наших военнослужащих и возвращать их в строй. Есть такое понятие — "тактика контроля повреждений", когда мы стараемся оперировать пациентов на краю линии боевого соприкосновения: выполняются основные манипуляции, пациент стабилизируется, а уже все дальнейшие сложные реконструктивные восстановительные операции проводятся непосредственно в тыловых госпиталях.
— Часто ли случается, что вы буквально воскрешаете пациентов?
— Да, чудеса бывают, но за каждым чудом стоит тяжелый труд. Больше всего запомнился боец, который получил тяжелейшее ранение головного мозга, более трех месяцев находился в коме. Но потом пришел в сознание, восстановился, реабилитировался. Был выписан и уехал домой — по-моему, в Бурятию, — женился. Сейчас жду от бойца информации, появились ли у него детишки. Поэтому таких случаев достаточно много.
— Сегодняшний конфликт — война дронов. Как повлияло на характер случаев кардиохирургии изменение тактики ведения боевых действий?
— Сейчас конфликт поменялся, применяется достаточно много высокоточного оружия, например БПЛА, кассетных боеприпасов, сложных взрывных устройств. И если в ходе предыдущих военных кампаний было достаточно много пулевых ранений, то сейчас основная масса — минно-взрывные ранения, которые поражают несколько анатомических областей. Конечно, это утяжеляет состояние больного и, соответственно, усложняет лечение, которое мы потом применяем.
— Можно ли говорить, что сейчас ни в одной стране мира военные медики не обладают теми компетенциями, как специалисты в России?
— Безусловно. Та школа, которую проходят сейчас наши врачи, уникальна по интенсивности и объему материала. Уровень развития тактической медицины, эвакуации и специализированной помощи в совокупности дает нам право говорить о мировом лидерстве.
— Делятся ли медики госпиталя Бурденко опытом со специалистами из других регионов страны?
— Да, конечно, буквально в прошлом году состоялся достаточно большой форум по боевой травме "Огнестрельная рана. Хирургия повреждений", в ходе которого проводились встречи при участии представителей регионов России, а также представителей зарубежных стран — Китая, Вьетнама, Египта. Мы обмениваемся мнениями, рассказываем о своем опыте. Соответственно, коллеги тоже делятся своими наработками. Конечно же, мы не взаимодействуем с недружественными странами, которые поддерживают противоположную сторону. Но мировая медицина не изолирована. Безусловно, мы читаем и то, что пишут зарубежные коллеги, чтобы иметь представление об их методах и перенимать все самое лучшее для себя.
— Какие инновационные гибридные технологии удалось разработать и внедрить в клиническую практику за годы СВО?
— Сейчас очень широко развивается взаимодействие открытой и рентгенэндоваскулярной хирургии. Учитывая характер повреждений — много анатомических зон, — мы проводим гибридные операции. Например, при извлечении осколка из сердца в рамках открытой операции, в случае повреждения этим же осколком какого-либо крупного сосуда, одновременно, с помощью рентгенэндоваскулярных хирургов, ставим специальные стент-графты, которые закрывают аневризму сосуда, образовавшуюся после ранения. Все это ускоряет операцию и улучшает процесс восстановления военнослужащих.
— В чем заключаются ключевые различия в хирургическом извлечении из сердца осколков от мин и снарядов по сравнению с пулями?
— При пулевом ранении обычно раневой канал прямой. А при ранении осколком — особенно при кассетных боеприпасах — осколков много, они неправильной формы, и у них очень сильная кинетическая энергия. То есть скорость разлета осколков достигает 3 тыс. м/сек. И при этом даже небольшой осколок, например 2–3 мм, может вызвать серьезные разрушения в организме. Поэтому лечение их значительно тяжелее.
— Бывало ли, что спустя годы люди выходили на связь, благодарили и рассказывали о своих успехах?
— Конечно. Я всегда говорю, что пациент, которого ты оперировал, — это пациент, который останется с тобой на всю жизнь. Многие звонят, приезжают, приходят в гости, говорят: "Доктор, спасибо, что спасли жизнь, у меня все хорошо". Это главное.
Работа и спасение пациентов — наш долг. Самая хорошая благодарность — это когда на следующий день после операции на сердце пациент шутит с тобой. Это огромное лекарство от того стресса, который мы испытываем. Конечно, благодарят, дарили иконы, писали письма, стихи посвящали.
— Как снимаете стресс после напряженного рабочего дня?
— Чтобы, как мы говорим, не было профессиональной деформации, главное — полностью отключиться. Для меня этим способом является спорт. Я с коллегами, тоже военными медиками, играю в хоккей. Эти полтора часа ты без телефона, ты отключаешься — только свист шайбы и крики коллег. После хоккея перезагружаешься, обнуляешься и с новыми мыслями, новыми идеями опять идешь оперировать. Это здорово.
— Как вы выбрали эту жизненную стезю, путь военного хирурга? Что повлияло на ваше решение?
— Мне кажется, что не мы выбираем профессию, а она нас выбирает. Это было случайным совпадением. На третьем курсе медицинской академии мне попалась книга южноафриканского кардиохирурга Кристиана Барнарда. Это тот человек, который первым в мире сделал пересадку сердца от человека к человеку. Он писал о хирургии без прикрас: о своих неудачах и успехах, потере больных, зависти коллег. Это довольно реалистичный художественный труд, который очень повлиял на меня. Я понял, что служение, излечение людей — мое призвание, и решил себя посвятить наиболее сложной хирургии — операции на сердце.
— Как в ближайшие годы будет развиваться военная кардиохирургия в России?
— Мы находимся на пороге будущего. Сейчас все больше и больше становится рентгенэндоваскулярных методик без больших разрезов через проколы сосудов. Таким образом специалисты уже достают осколки, в том числе из полостей сердца, если они небольшие. Это основное направление. Ну и, безусловно, новый тренд — роботизированная хирургия, когда с помощью специальных роботов мы будем делать операции на сердце. Я думаю, это все будет развиваться в ближайшие 5–10 лет.
— Касаемо роботизированной хирургии, что это за аппараты?
— Основной роботизированный аппарат, который применяется в медицине, это аппарат "Да Винчи". Прибор находится в операционной, в пациента вводятся специальные порты, а оперирующий хирург сидит рядом и через манипуляторы совершает разрезы, производит операцию на сердце. Это позволяет осуществлять наиболее тонкие и сложные вмешательства.
Искусственный интеллект в России также развивается. Это дает возможность быстрее и точнее диагностировать различные патологии и заболевания на ранних стадиях, а также ускоряет лечение пациентов, в том числе и раненых.