Неизвестные правила жизни «Современника»: легендарный театр отмечает юбилей
70 лет назад на свет появился театр. Вернее, театр-студия. Назвали его «Современник», не загадывая, что судьбой ему будет отпущена долгая, трудная, но счастливая жизнь. Сейчас о нем известно, кажется, все: его четыре московских адреса — школа-студия МХАТ, гостиница «Советская», площадь Маяковского, Чистые пруды. Имена основателей — Олег Ефремов, Игорь Кваша, Галина Волчек, Лилия Толмачева, Евгений Евстигнеев, Олег Табаков, Людмила Иванова. Легендарные спектакли, трудности во взаимодействии с властями.
Но «Современник» — это люди, которые днями и ночами строили свой театр — на сцене и за кулисами. Поэтому мы решили рассказать о легендарном театре через них. Получилась такая поколенческая история.
Что надо знать о театре «Современник»? Его создавало поколение детей войны, и это многое объясняет. Они не понаслышке знали, что такое голод, разруха, потери, боль пережитого… Они искали свою правду в искусстве, чтобы объяснить жизнь и жизнь своих современников. Они оказались бесконечно талантливыми — основатели и далее в разные годы примыкавшие к ним.
Чем отличался «Современник» от других театров Москвы? Прежде всего, правилами жизни. Здесь на общих собраниях в глаза говорили правду, невзирая на лица: руководителям театра, новым артистам, монтировщикам, реквизиторам и даже буфетчикам. В фойе стоял деревянный ящик, куда каждый мог опустить свое послание с замечаниями по прошедшему сезону и предложениями на будущий. Экономику театра строили не по принципу уравниловки, а согласно вложенному труду и творческим достижениям каждого работника. «Современник» был таким ЗАО со своим уставом, соответствовать которому мог далеко не каждый. А тот, кто осмеливался сунуться со своим уставом в этот «монастырь», объявлялся чужаком.
Вот на такой жесткой коммунальной «закваске» всходил в Москве «Современник», ворвавшийся в театральную жизнь своим откровением, остротой, болью, интонациями улицы, контрастирующими с каким-нибудь серьезным академическим театром. Он был местом притяжения всех лучших творческих сил своего времени.
Итак, пишем историю в лицах.
Людмила Крылова, актриса, работает в «Современнике» с 1961 года:
— Для меня, да и для всех нас, было счастьем играть в спектаклях все равно какую роль. В «Голом короле» мой персонаж даже не имел имени. В экземпляре помрежа о нем было написано так: «раскатать/закатать». Нас, этих «раскатать/закатать», было двое, перед выходом короля — Евстигнеева — сначала раскатывающих красную дорожку, по которой он торопливо шел, а потом закатывающих ее. И больше никаких слов: вынесли — раскатали — закатали. А счастья — море, от того, что мы все вместе, в том самом спектакле, на который рвется вся Москва.
Виктор Тульчинский, актер, в театре с 1961 года:
— У нас на курсе в школе-студии МХАТ мастерство вел Олег Николаевич Ефремов. Он выбрал пять студентов, которых хотел пригласить к себе в «Современник», но для этого нас должна была посмотреть вся труппа. И артисты пришли в школу-студию, посмотрели, а потом в театре каждого из нас обсуждали. Волчек тогда сказала: «Вот, девочка мне понравилась. Она же блистательная, хотя у нее в отрывке не было ни одного слова». — «Соколова, что ли? — спросил Ефремов. — Я не могу ей замечания делать: она чуть что — в слезы». И ее в театр взяли. Эта Галя Соколова оказалась яркой личностью, блистательной актрисой, пьесы писала, режиссировала, была ассистентом на спектаклях у Волчек. Только Галина Борисовна умела с ней разговаривать, и та уже не плакала.
Галина Лиштванова, старший администратор, в театре с 1965 года:
— Я пришла в «Современник» старшим билетером, когда директором был Олег Табаков, а директором-распорядителем Леонид Эрман. Как-то у нас произошел инцидент с артистом Геной Фроловым: он был чем-то недоволен, ну и пошумел в театре. По этому поводу собрался местный профсоюзный комитет, им руководила Людмила Иванова. А Гену на это заседание почему-то не позвали. И вот, все высказывались, Табаков у каждого спрашивал: «Что будем делать с Фроловым?» Дошла очередь до меня, и я сказала: «Олег Павлович, мы не можем его наказывать, потому что его не позвали». И тогда Олег Павлович встал передо мной на колени и сказал: «Вот ты — молодец». И Гену не наказали.
— Миша Секамов был первым заведующим постановочной частью, но работал наравне со всеми монтировщиками. Помню, когда мы играли в зале гостиницы «Советская», круг вдруг перестал вертеться. И тогда монтировщики и все не занятые в спектакле артисты за задником выстроились по кругу. Одна нога у каждого стояла на круге, другая — на сцене, и ею они отталкивались, вращая таким образом круг, тяжелый, с декорацией и артистами.
Галина Лиштванова:
— Попасть в «Современник» было невозможно — очередь на два километра от дверей театра стояла, хвоста не было видно. А билеты продавали в кассе только на один спектакль и только по два в одни руки. А чтобы не было спекуляции, придумали талончики, их выдавали каждую субботу, причем использовали систему с разными цветами талончиков: бордовый цвет на одни спектакли, а на другие — зеленый цвет, и, получив талончики, люди шли в кассу. Уже позже стали продавать по четыре билета в руки. Они были не дорогие —2,20 р. в партере стоили и 50 копеек на балконе.
— У Олега Николаевича Ефремова все занимали деньги — артисты нищие тогда были. Редко кто ему отдавал, да он и не спрашивал, зная, что дело безнадежное. Но все равно отказать не мог и стыдился, когда не мог одолжить. А у него был секретарь — Раиса Викторовна Ленская. Женщина маленького роста, с прокуренным голосом. Она говорила Ефремову: «Что же вы всем раздаете? Вы же всю труппу содержать не можете?» — «Вот что, Рая, — сказал тогда Олег Николаевич, — я тебе отдам свою сберкнижку». И с тех пор он отправлял ходоков к Раисе: «Скажи, что я велел дать». А она им: «Не знаю, не знаю, он мне ничего не говорил. Я не Ефремов, деньги раздавать не буду».
Галина Лиштванова:
— Олег Даль был секретарем комсомольской организации, мы с ним проводили собрания. И вот как-то сидим с ним в фойе, а он говорит: «Галя, если бы какая-то женщина родила мне ребенка, я бы на руках ее носил». Он очень переживал по этому поводу, волновался, и я его успокаивала. А вот Алла Покровская строгая была, но очень внимательная и умная. Квашу мы побаивались. А Евстигнеев… Он спокойный, молчаливый был, говорить не умел, но, бывало, как посмотрит, сразу все понятно было. Мы, билетеры, по сто раз смотрели его в «Голом короле» и знали спектакль наизусть.
— Когда Ефремов уходил во МХАТ, он собрал труппу. Он сказал нам: «Мне Минкульт разрешил объединить два театра. Я вас всех приглашаю. Кто «за» это, кто «против»? И все ему сказали: «против». Он не ожидал такого протеста. Только один Витя Сергачев тогда сказал: «Олег, я с тобой ухожу во МХАТ». А Нина Дорошина тогда ему сказала: «Вот, Олег Николаевич, представьте, стоит помойное ведро, а вы хотите вылить туда стакан чистой воды». Высказался и Евстигнеев: «Олег, ты же меня в «Современник» взял. Мы ж с тобой его строили. А теперь ты уходишь».
Сергей Платонов, заведующий звукоцехом, в театре с 1979 года:
— Я сам из театральной семьи в третьем поколении и многие театры знал изнутри. «Современник» больше всех мне понравился: здесь не было звезд и звездных проявлений. Все друг другу помогали, друг друга подхватывали. Мне рассказывали старики, как дядя Миша Секамов (он с первых дней в театре был) на штанкетах как канатоходец бегал, когда занавес застрял. Через галерку забрался на штанкеты и всё исправил.
— После того как Ефремов ушел во МХАТ, все стали уговаривать Волчек быть худруком. А директором при ней стал Лёлик Табаков. Очень хорошим он директором был: никого не выгонял, приглашал новых артистов, пробивал им квартиры. Как-то Волчек сказала ему, чтобы он съездил в Тверь, посмотрел в местном театре артиста Вокача. «Артист прекрасный», — сказала она. Табаков поехал, посмотрел: «Я «за» двумя руками, но только с ним жена-артистка и сын. Не в общежитии же селить», — и пробил Вокачу квартиру. Александр Андреевич считался одним из наших «стариков» — он воевал. Жаль только, что мало поработал в театре: умер прямо на телевидении во время съемок какого-то телеспектакля. Режиссер объявил перерыв, все рванули в буфет, а Александр Андреевич встал со стула и рухнул. «Скорая» приехала, но поздно. Это был первый такой случай в театре.
— Меня только приняли в труппу. А в это время Игорь Владимирович Кваша ставил спектакль «Белая гвардия» по Булгакову. Ира Метлицкая, игравшая Елену, уходила в декрет, и Игорь Владимирович предложил мне ввестись на ее роль. Он мне объяснял что-то про интеллигенцию того времени, что в семье Турбиных это было самое главное. Спросил, видела ли я истинно интеллигентного человека, и я ответила, что всяких видела, но в понимании Булгакова — точно нет. Игорь Владимирович понял, что я безнадежна, и дал мне другую роль — женщины в сене, которую в телеге, на заднем плане, насиловали белогвардейцы.
Но поскольку сцена эта не получалась, он насилие перенес за кулисы — оттуда я и должна была кричать, изображая насилие. На спектакле, когда он вышел, я старалась орать как могла, а старшие товарищи, проходя мимо, с удовольствием советовали мне добавить в роль новых красок. В общем, я работала над этим образом очень долго. Однажды Кваша увидел, как я кричала за кулисами, и испугался: «Господи, ты что, до сих пор кричишь?»
Олег Феоктистов, актер, в театре с 1995 года:
— Нас с Мариной, женой, взяли в «Современник» с показа. А я в «Современнике», стыдно признаться, до того никогда не был, но всегда хотел, потому что знал: это крутой театр. И вот мы пошли с ней смотреть репертуар. Шел спектакль «Кот домашний средней пушистости». Буквально с первой сцены понял: такого театра я никогда не видел. Выходит Гафт и начинает так существовать, что объяснить невозможно, как он это делает. Мы тогда с Мариной переглянулись, и каждый подумал: «Как же мы с ними на одну сцену выходить будем? Мы же недостойны их».
— Придя в «Современник», я отлично помнила фразу Александра Анатольевича Ширвиндта, что «Современник» — это террариум единомышленников. И никак не могла понять сути этой фразы: террариума я не видела — только единомышленников.
Мария Шеховцова, зав. реквизиторским цехом, работает в театре с 1995 года:
— Что такое «Современник», я почувствовала, отработав здесь год. Как-то после спектакля подходит ко мне Нина Михайловна Дорошина: «Ты едешь на гастроли?» — «Не знаю», — говорю я. «Пойду к Гале, скажу, чтобы ты поехала». В тот год в Нью-Йорк повезли «Три сестры», а «Пигмалион» — в Атлантик Сити. И вот отыграли «Три сестры», готовимся к «Пигмалиону». А там среди реквизита — конфетка в фольге. Ее брал Гафт (мистер Хиггинс), разворачивал обертку, разламывал конфету пополам, сам ел и Элизу Дулитл (Елена Яковлева) угощал.
В Москве в фольгу вместо конфеты мы обычно для удобства артистов заворачивали кусочек черного хлеба, а в США какой черный хлеб? Я обегала все магазины, лавки — нет. Уже в отчаянии захожу в какую-то ну просто забегаловку и слышу русскую речь — там полно русских. «Ребята, — говорю я, — дайте кусочек черного хлеба, у нас спектакль через час». Все растерялись как-то, черного-то в Америке нет.
А я не могу представить, как скажу Гафту, что у меня кусочка хлеба на спектакле не будет. Но через 15 минут кто-то все-таки притащил целую буханку. Ошарашенная, тащусь с этой буханкой в театр. Захожу сначала в гримерку, а там Волчек — сидит и плачет. «Что случилось-то?» — подумала про себя. Мне потом объяснили, что это она статью в газете прочитала про спектакль «Три сестры» — и ее очень хвалили. И моя проблема с кусочком черного хлеба показалась смешной.
Сергей Гирин, актер, в театре с 1998 года:
— Шли репетиции спектакля «Три товарища», и после нескольких Галина Борисовна сказала, что мне предложат перейти в труппу. Я не поверил своим ушам. А она еще сказала, чтобы я посмотрел «Вишневый сад». И вот я иду по знаменитому стеклянному переходу и вижу, что там сидят все великие артисты, кого я видел только на экране. Курят, разговаривают, смеются, и, когда я проходил мимо, кто-то из них сказал: «Это наш новый актер Сергей Гирин». И каждый, глядя на меня, произнес: «Удачи». Я тогда был потрясен, что вот эти великие, оказывается, такие простые, и ни у кого корона потолок не царапает. Вот тогда я понял, что такое «Современник».
Елена Яковлева, актриса, в театре с 1984 года:
— Когда я уходила из «Современника», Галина Борисовна пригласила меня на последний разговор к себе домой на Поварскую. И вот там она мне дала самый главный урок актерского мастерства. Она говорила минут двадцать и при всей своей любви к курению она, держа сигарету в одной руке, а зажигалку в другой, ни разу не чиркнула и не затянулась. Так передо мной стоял в высшей степени сосредоточенный человек. Я хочу это сыграть, только материала подходящего нет. Она не только большой режиссер, но и большая актриса.
Мария Шеховцова:
— Директор театра Леонид Иосифович Эрман был очень строгим. Если принимал нового человека на работу, то год присматривался к нему, проверял. Но на гастролях он был самый внимательный и добрый, не ругал, благодарил постановочную часть, спрашивал, есть ли проблемы. А в Москве все было по-другому, и этот контраст поражал.
И вот мы в Нью-Йорке за 12 дней отыграли 15 спектаклей «Вишневый сад». Все уже устали к концу. И как-то в перерыве между утренним (он у них начинался в 14.00) и вечерним спектаклями мы решили немного расслабиться. Только по рюмочке разлили, слова не успели сказать, как костюмы раздвинулись, и между ними появилась голова Леонида Иосифовича. Мы опешили, растерялись, думали, влипли, а он: «Отдыхайте, девочки, отдыхайте».
Алена Бабенко, актриса, в театре с 2006 года:
— До «Современника» у меня был трагический опыт с театрами, так что я, придя к Волчек, особо ни на что не рассчитывала. А уже был конец сезона, Галина Борисовна решила вводить меня в «Три сестры». Собрала артистов, в глазах которых я прочла: «Господи, еще одна приперлась». В общем, никто не был рад — я это сразу почувствовала. И тогда я говорю: «Извините, пожалуйста, если у меня что-то не будет получаться…» И тут я увидела, как глаза у всех поменялись в секунду. Меня тогда покорил их моментальный отклик. А завтруппой Ольга Маркина сразу выдала мне халат бархатный лососевого цвета, размера на три больше моего. Галина Борисовна, увидев его, спросила: «Это где ты взяла? Маркина выдала?» — «Да». — «Видимо, она тебя залюбила», — ответила Волчек.
— В марте 1999 года США начали бомбить Югославию. И как раз в это время мы должны были ехать на гастроли в Нью-Йорк с «Вишневым садом». И как только начались бомбардировки, Галина Борисовна собрала нас всех в зале и сказала, что при таких обстоятельствах мы не имеем права ехать в США. «Это мое мнение, но хочу посоветоваться с вами». Была пауза, но все поддержали ее.
— И вот мой первый ввод в «Три сестры», сцена истерики, когда я выскакиваю из-за ширмы со словами: «Надоело, надоело» — самая горячая сцена. На репетиции я выбегаю, а Волчек уже кричит из зала: «Стоп! Выбегай снова»». И так раз двадцать. У меня уже глаза на растопырку, устала как собака. «Когда же это закончится? Неужели я так бездарна?» — подумала я, и в этот момент Галина Борисовна произнесла: «Вот так и надо играть». Тогда я поняла ее коронную фразу о том, что «зритель игрой артиста должен быть катапультирован из зала на сцену».
Анастасия Осокина, зам. худрука по зрителю, в театре с 2015 года:
— Мы поехали в Хабаровск на гастроли со спектаклем «Небылицы. История необыкновенной любви» (раньше он назывался «Скажите, люди, куда идет этот поезд?»). Спектакль Марины Брусникиной трогательный, щемящий, но жизнь его в театре была непростой: тема там не развлекательная, и зритель не очень-то был готов покупать билеты. Но попав на спектакль, оставался до конца и принимал на ура. В какой-то момент руководство приняло решение проститься со спектаклем и передать его вместе с декорациями Хабаровскому драмтеатру, чтобы жизнь его продолжалась уже там. Этот акт доброй воли должен был произойти в конце гастролей.
И вот прилетаем в Хабаровск. Дело к ночи, но мы едем к театру, чтобы проконтролировать, как идет разгрузка декораций. И вдруг звонок: нам сообщают, что у Хабаровской драмы нет возможности принять декорации и поэтому «забирайте свой спектакль обратно в Москву». А мы понимаем, что это ночь с субботы на воскресенье, что мы-то отыграем, но у нас нет возможности везти декорации обратно: ни машины, ни денег. И пока артисты радостно выходили на сцену, мы сутки обзванивали всех, кто обладал машинами, чтобы за собственные деньги отправить декорации в Москву. Даже в овощные склады и магазины обращались. В результате вопрос был решен, и спектакль еще какое-то время шел в Москве.
Марина Лебедева, актриса, в театре с 2018 года:
— Помню, когда я первый раз пришла на Яузу, шел второй тур показа выпускников театральных вузов. А нас, вгиковцев, редко кто смотрит, а Галина Борисовна взяла нас с Игорем Царегородцевым. И я помню, как сижу после показа, а она мне протягивает руки — они у нее небольшие, фаланги пальцев пухлые, с перстнями. И у меня абсолютная ассоциация — материнские руки, материнский театр, и меня встретила мама. И что бы ни происходило, мы — ее семья под ее крылом. «Помни, — сказала она мне, — ты на территории Мордюковой». И я навсегда запомнила эту фразу.
— Еще один урок я получила от Игоря Владимировича Кваши. В «Трех сестрах» у нас с ним небольшая сцена. Я выходила и спрашивала Чебутыкина: «А вы любили мою мать?» — «Очень». — «А она вас?» — «Не знаю, этого я не помню». И всякий раз, когда я спрашивала, я видела, что в три секунды после моего вопроса глаза его наполнялись слезами, и он с трудом отвечал: «очень» и «не помню этого». Его Чебутыкин врал — помнил всё. Я тоже хотела научиться такому высшему пилотажу — за секунды из легкого состояния приходить к личной трагедии.
Екатерина Ковынёва, зав. постановочной частью, в театре с 2012 года:
— Главное правило постановочной части — что бы ни случилось, занавес все равно должен открыться. Во время ремонта театра на Чистых прудах мы переехали на Яузу. В спектакле «Враги. История любви» были девятиметровые кулисы, очень тяжелые, с тросовой системой работ: трос этот постоянно соскакивал с барабана. С утра, когда шла проверка, все работало как часы: кулисы отлично разъезжались, но ровно в 17.45 вставали намертво. Когда вставала вторая кулиса, это было особенно катастрофично, потому что именно из-за нее Чулпан Хаматова появлялась раздетая. И много было спектаклей, когда монтировщики вставали за несчастной кулисой, держали ее и с определенной скоростью осторожно двигали, чтобы попасть в синхрон с той, которая ездила.
Марина Евса, директор, в театре с 2024 года:
— Когда я жила в другом регионе, я, приезжая в Москву, всегда шла в один театр — в «Современник», и так я постепенно пересмотрела весь репертуар. Поэтому, когда два года назад я стала директором, меня с первого дня не покидало ощущение, что это мой театр. Не было никакого привыкания, не потребовалось времени на адаптацию — как будто сто лет я здесь работала, настолько театр меня принял. Это не почувствовать нельзя.
Дарья Белоусова, актриса, в театре с 2004 года:
— 19 декабря 2019 года. Последний день рождения Галины Борисовны. Мы готовили капустник, не зная, что он станет последним в ее жизни. Капустник был сделан в виде рассказа Чехова «Шуточка», где имя героини, Наденька, было заменено на имя Галенька, и я ее играла. Получился очень атмосферный вечер, на него она собрала самых близких своих людей. Мы очень волновались, но капустник, прям как мини-спектакль, удался. А вот после него… И в этом была вся Галина Борисовна: она обратилась к нам со словами и вдруг встала с кресла, с которого до этого момента не вставала. Произошло чудо — чудо воли. И теперь я думаю, что так встать, чтобы через неделю уйти навсегда… В этом и есть весь «Современник» — вставать вопреки.