Писатель-сатирик Михаил Мишин представил новую книгу "С кем себя и поздравляю"
У писателя-сатирика Михаила Мишина вышла новая книга "С кем себя и поздравляю", в которой он вспоминает людей, которые повлияли на его жизнь и творчество. Герои этой книги - те, с кем Мишин работал, дружил, общался: Аркадий Райкин, Михаил Жванецкий, Зиновий Гердт, Марина Неелова, Эльдар Рязанов, Аркадий Арканов и многие другие. В Москве в эти дни проходят презентации книжной новинки, среди гостей которых Татьяна Догилева и Вера Таривердиева, Наталья Жванецкая и Клара Новикова (ей также посвящена глава в книге), Юрий Рост и Аркадий Инин, Александр Житинкин, Александр Жигалкин (вел презентацию в Доме актера) и многие другие. С разрешения автора и издательства "РГ" публикует фрагменты новой книги.
"...При личном знакомстве больше всего поразило, что он - есть. Оказалось, Аркадий Райкин - это не только где-то там, за облаками, в вышине, в телевизоре... Живой, оказывается. Сидит на стуле, переодевается, кушает ломтик очищенного яблока, смеется тихонько. Вообще хохочущим его не помню. Чаще улыбался.
Артистизм определить невозможно. Бывают неартистичные артисты. Бывают артистичные неартисты. Он был августейшим воплощением артистизма. Его хотелось фотографировать в каждый данный момент времени. Говорят, у японцев есть такая приправа - у этих японцев все есть, - которая делает вкус курицы еще "более куриным", вкус рыбы - еще "более рыбным" и тому подобное. Вот в нем самом как бы была эта приправа. Он, казалось, сам себе постоянно подыгрывает. Если он уставал, перед вами был не просто усталый человек, нет, перед вами была картина "Усталость". Если он сердился - это было какое-то уже абсолютное негодование. Когда же он был грустен... О, вы видели саму Грусть, печально грустящую своими невыразимо грустными глазами...
Как-то в начале нашего знакомства он позвонил поздно вечером, около двенадцати. (Вообще, это льстило. "Тут мне вчера Райкин звонил..." Знакомые немели.)
- Вы ночная птица? - печально спросил он. - Вы сова или жаворонок?
- Сова, - ориентируясь на его интонацию, соврал я.
- Может быть, вы сейчас ко мне приедете? - еще печальнее сказал он. - Если вам не трудно...
"Трудно!"
Мчусь к нему на Кировский.
Встретил слабой улыбкой. Посадил напротив себя за маленький столик. И вздохнул так печально, что у меня защипало в носу.
- Мишенька, - очень тихо сказал он, - боюсь, спектакль, который мы задумали ("Его Величество Театр"), будет мой последний...
И скорбно умолк.
Я чуть не всхлипывал.
- Да-да, - произнес он с печальнейшим в мире вздохом. - И поэтому я надеюсь, мы с вами сделаем его таким, что нам не будет стыдно.
"Мы с вами!" Он - со мной!.. Господи, да все ему отдать! Душу! Кровь! Мозг! Немедля!..
Да-да, он чувствует, что только я один в целом свете сумею написать достойное вступительное слово к новому спектаклю... Другие авторы, конечно, не без способностей, но только мое перо...
Домой я летел на крыльях совы и жаворонка одновременно. Я сознавал свою историческую миссию. "Только вы", - сказал он.
Я тогда очень старался. "Только вы".
Через неделю я узнал, что такой же разговор у него состоялся еще с одним... И еще с другим... Им он тоже печально сказал: "Только вы".
Зато он получил три полновесных вступительных монолога к новому спектаклю и сам скомпоновал из них один.
От кого еще можно было стерпеть такое?"
"...У меня сохранилась уникальная афиша - предмет гордости, а больше стыда. Уникальная, потому что моя фамилия на ней - красным, а его - Райкина! - синим. То было давным-давно, в Ленинграде. Намечался мой авторский вечер, и я - молодой тщеславный осел! - попросил его принять участие, почитать что-нибудь из нашего будущего спектакля.
"Вечер Михаила Мишина с участием Аркадия Райкина" - так я себе это представлял. Страшно радовался, когда он согласился.
И вот - вечер. Все катилось более или менее нормально, я что-то там читал, артисты выступали, зал посмеивался, пару раз похлопали. А потом на сцене появился он.
"С участием!.." Назавтра мне звонили, поздравляли: "Говорят, ты вчера выступал на вечере Райкина..."
"...Его участие в концерте, в передаче, да вообще в любом событии придавало событию то, что сегодня называется престижность. Райкина хотели все - особенно с чем-нибудь новеньким. Однако с номерами из еще не сыгранных спектаклей он не выступал. Боялся, что к премьере утратят свежесть. Но в 1977 году телевидение возжелало заполучить Райкина на новогодний "Голубой огонек" и непременно с новым номером. Долго уговаривали, клятвенно заверяли, что покажут только один раз. Уговорили. Райкин выступил, и монолог - мой, между прочим! - тут же стали крутить по разным каналам. Возмущенный Райкин позвонил Лапину, тогдашнему телевизионному главнокомандующему:
- Как же!.. Вы же!.. Обещали же!..
Ответ Лапина был блистателен.
- А вы нам не верьте! - сказал он..."
"....Знакомые приставали: "А какой он дома?", "А какой у него характер?", "А как он репетирует?".
Дома был тих, нетороплив, экономен в движениях. Шла перезарядка аккумуляторов, которые потом так мощно выплескивали энергию на сцене.
Однажды стою рядом с ним за кулисами во время спектакля и вижу, что ему нехорошо. Иногда он это чуточку наигрывал, но тут сомнений не было - плохо себя чувствует. Костюмерша Зина, его верный оруженосец, подбегает с какими-то каплями.
Я говорю:
- Аркадий Исаакович, ну как же вы выйдете на сцену?
Он, очень серьезно:
- Выйду - и стану на тридцать лет моложе.
И я своими глазами увидел, как он вышел на сцену - и стал моложе на тридцать лет.
В науке есть точка зрения, согласно которой появление гения в обществе исторически обусловлено. Райкин подтверждал эту точку зрения как никто.
Он был необходим именно своему обществу и своему времени. Он был обусловлен - и он был у нас.
Он - был.
При нем рождались, взрослели, старели… Он сделался особым институтом. "Последние известия". Консерватория. Минфин. И Райкин.
Элегантный... нет, не как рояль - как кларнет. Стройный, черно-серебряный... Эти невозможные глаза, эта магическая улыбка, эта чудная хрипотца...
Он ушел, когда все исполнил. Когда ношу, которая лежала на его плечах, могут спокойно нести другие, разделив ее соразмерно силам - у кого побольше, у кого поменьше. Нести этот груз в одиночку уже нет необходимости. Да и кто мог бы вытянуть в одиночку то, что вытянул этот человек?
Нет, нынешний день не обусловливает появления второго Аркадия Райкина. Первый отдал все что мог, чтобы этот день приблизить.
Денек, конечно, мог бы быть и посветлее, но это уже наши проблемы.
А он...
Он был у нас..."
"Я-то его, конечно, знал. А кто же его не знал? Но оказалось, и он обо мне слышал.
Однажды - я еще в Ленинграде жил - звонит телефон.
- Добрый день! А можно попросить Михаила?
Голос страшно знакомый, чей - не пойму.
- Это я, - говорю.
- А это Юрий Никулин, - говорит трубка.
Я онемел. Потом что-то невнятное проблеял.
- Хочу вас пригласить в цирк, на наше представление. А после поговорим. Придете?
Еще бы! "Юрий Никулин и Михаил Шуйдин". Весь город был в их афишах.
Пошли вдвоем - я сына Сашку с собой взял, ему шесть или семь было. Чуточку опоздали. Представление уже идет. Никулин и Шуйдин - на арене. Пробираемся к своим местам. Никулин нас замечает и на весь цирк:
- О! Миша пришел! Здравствуй, Миша! Спасибо, не к самому концу!
И весь цирк - на нас с Сашкой! Смех, аплодисменты. Публика решила, что это такая заготовленная шутка.
После представления идем к нему в гримерку. Шуйдин тоже там. Оба в гриме. И еще Татьяна Николаевна была, жена Никулина.
Юрий Владимирович говорит:
- Может, какие мысли придут насчет номера для нас с Мишей? Чего-то нам новенького хочется.
- Разумеется, - бормочу. - Разумеется, непременно, подумаю, спасибо, постараюсь, попробую, попытаюсь...
И конечно, попытался.
И конечно, ничего не придумал. Изобретать для цирковых - нужен совсем особый талант.
Но и не попытаться было бы нелепо.
Ведь кто предложил!
Воистину - единственный.
Обожаемый.
Любимейший.
Всенародный дядя Юра.
Упоительный Балбес.
Но при этом - "Бриллиантовая рука".
Но при этом - "Андрей Рублев".
Но при этом - "Ко мне, Мухтар!".
Но при этом - "Двадцать дней без войны".
А при этом - "Белый попугай", ну тот, что в телевизоре.
А главное - он излучал подкупающую иллюзию, что он - ну прямо как мы.
Буквально можно подойти и похлопать по плечу.
И мы неизменно покупались. Мнили, что мы - ну прямо как он.
Только он на арене, а мы за барьером.
А так - ну просто один из нас. И, зарядившись его веселым электричеством, мы уходили. И приходили снова. И он снова был на арене.
Такой народный, такой природный.
Казалось - вечный.
И вдруг взял - и шагнул за горизонт.
Оставив нас в недоумении - неужели он это всерьез?
Неужели совсем, насовсем, навсегда?
Да нет же. Просто теперь он на другой арене, где представление никогда не кончается.
Где-то там, в вышине, в окружении смеющихся звезд лучится обманчивой своей простотой наш недосягаемо близкий дядя Юра...".
Зиновий Гердт и Татьяна Правдина
"...Чтобы вести разговор о Гердте, надо найти адекватный масштаб.
Гёте однажды сказал: "Самое ужасное - это наличие воображения при отсутствии вкуса". Видимо, Гёте давал перспективную формулу развитого социализма.
И Гердт тут ни при чем. Я просто пытаюсь нащупать масштаб.
Тургенев однажды сказал: "Лев Николаевич, такое чувство, что вы сами когда-то были лошадью". Он имел в виду повесть "Холстомер", которую написал Толстой, о чем в этой демократической аудитории не все могут знать.
Я чувствовал себя практически Тургеневым, когда в юные годы смотрел фильмы о нелегкой жизни тюленей и пингвинов, где в конце шли титры: "Текст читает Зиновий Гердт".
Это была нелепая ложь. Ибо Гердт не читал текст - он лично сам был мудрым, много пережившим тюленем и видавшим виды пингвином. И остальные пингвины и тюлени полностью ему доверяли и считали своим. Гердта вообще считают своим все, у кого есть вкус. Поэтому даже странно, что сегодня здесь так много народа.
Однажды в моей любимой Одессе мне довелось идти рядом с Зиновием Ефимовичем по улице. Два одессита увидели его.
Первый сказал:
- О, смотри! Гердт приехал!
Второй удивился:
- А он что, уезжал?
Они там тоже считают его своим, но это уже вопрос не вкуса, а воображения.
Присутствие Гердта - знак качества любой тусовки.
- Ты вчера был?
- Был.
- Ну как?
- Нормально. Зяма был.
Действительно, если был Зяма - нормально. Для нас нормально, мы привыкли, мы считаем нормой, что между нами живет, трудится, тусуется и составляет часть ландшафта Зиновий Ефимович Гердт. Это же нормально, что - вот он! Вот же он стоит, скрестив руки на груди, вот он идет, прихрамывая, как Байрон, хотя поэзию знает лучше.
Гердт обладает всеми признаками истинного художника. Он пьющ, курящ и любящ женщин. И что особенно важно для истинного художника, они его тоже пьющ и курящ. Но самое важное не это. Важнейшее качество Гердта: он - гений интонации.
И не надо путать с тембром. Тембр - свойство голоса. Интонация - суть личности. Именно интонация сообщает Гердту изящество выше кошачьего и убедительность, равную формуле "Товар - деньги - товар".
Абсолютная интонация означает абсолютный слух. Поэтому при нем всегда неудобно рассказывать. Во-первых, он это давно знает. Во-вторых, рассказал бы лучше, но у него хватает мудрости не говорить ерунды.
Так что не стану рассказывать здесь при нем о его ролях, о кино, о театре, об этом его великом "Необыкновенном концерте"... Все это соратники по искусству еще могут пережить. Чего не могут простить соратники, это когда кто-то рядом становится при жизни эпосом.
"Однажды Светлов...", "Однажды Олеша...", "Как-то Раневская...". Так вот, существует уже новый эпос - Гердтиана. "Однажды Зяма..." Ну, конечно же, в эпосе он не Зиновий Ефимович, он - Зяма.
Одна баллада из этого эпоса. Ее, возможно, некоторые знают, но не могу отказать себе в удовольствии..."
"...Безуспешно пытался вспомнить, когда и где я познакомился с Гердтом.
Такая память: события остаются, координаты улетучиваются.
Сначала, кажется, он с моей женой Татьяной сдружился - оба тогда в Театре имени Ермоловой играли. И на гастроли в Америку вместе ездили.
А позже он с ней сыграл в короткометражке киножурнала "Фитиль" по моему рассказику. Но тогда мы уже точно были знакомы.
И когда впервые попал к нему домой, тоже не помню.
Вроде бы на его день рождения.
Атмосфера застолья была чудесная: свобода, равенство, блеск ума и юмора. Из гостей помню Петра Ефимовича Тодоровского - ближайшего друга семьи. Но главное воспоминание - отварная картошка. Это был гастрономический шедевр. Три звезды Мишлена. Или даже пять. Сварила ее и подала на стол хозяйка дома - Татьяна Александровна Правдина.
Хотя все называли ее Таня Гердт.
Картошка была лишь одним из ее высоких искусств. Еще она умела водить грузовик. Даже права были.
- Грузовик-то почему? - спрашиваю как-то. - В дальнобойщицы метили?
- Я, - говорит, - могу водить любой автомобиль. Но училась на грузовике. Это было очень давно, тогда учили на всем. А в семье мне машину не давали. Приставала к Зяме: "Дай руля, дай руля".
А он - ни в какую: "Заимей права, тогда дам". Тайком от него пошла учиться. Прихожу домой, вынимаю из сумочки права - и ему уже деваться было некуда.
В то время не каждый водитель грузовика знал арабский язык. Таня Правдина и была - не каждый. Если бы не арабский, линия ее жизни пролегла бы совсем иначе. Но однажды на гастроли по Ближнему Востоку отправился Центральный театр кукол.
В труппу входил актер Зиновий Гердт. А к труппе прикрепили переводчицу Татьяну Правдину. До поездки они друг друга уже знали. После поездки друг без друга уже не могли.
Гастроли прошли успешно. Оба были демократичны по-настоящему. То есть всегда оставались собой.
- Татьяна Александровна, а правда, что вы с королевой выпивали?
- Правда. С королевой Ливии. На выставке в Триполи. Ливия тогда еще королевством была.
И по их правилам на выставку не могли прийти женщины, если там мужчины. И вот приехала королева в сопровождении своей свиты, очень большой, и прямо в наш павильон. Потому что только в нашем павильоне переводчиком была женщина. Мы с ней разговаривали по-арабски. И она была со мной так мила, что я распоясалась и ей говорю, хотя она мусульманка: "Не выпьете ли, ваше величество, шампанского?" И королева выпила, и ее фрейлины выпили. А всех мужиков в тот день из павильона убрали. Местный-то охранник сбежал еще утром - боялся. Если бы его поймали на этом девичнике, кастрировать могли.
- Как удачно, - говорю, - что Гердта с вами не было. А вы, кстати, не пробовали его арабскому учить?
- Конечно учила. Он уже одну фразу освоил.
- Какую?
- Может спросить: "Вы говорите по-арабски?"
А дальше уже я подключаюсь.
Их сближало живое чувство юмора. Реплики Гердта, брошенные мимоходом, становились знаменитыми. Марина Неёлова рассказывала, что оказалась с ним на театральной премьере. После спектакля к Гердту подбежали:
- Ну что, Зиновий Ефимович, вам понравилось?
- Мне понравилось, - вежливо сказал Гердт. - Те, у кого вкус еще хуже, вообще в восторге!"