Московская муза Галина Климова

Словосочетание "Московская муза" играет особую роль в жизни Галины Климовой. С 1998 по 2008 год Галина Даниэлевна была организатором и ведущей литературного салона с таким названием. И на стыке прошлого и нового тысячелетий увидели свет два издания антологии "Московская муза. XVII- XXI вв.", объединившей тексты более сотни поэтесс, так или иначе связанных с Москвой. Составила антологию не кто иная, как Галина Климова. В последнее десятилетие у Галины Климовой вышло подряд несколько книг прозы, преимущественно посвященных семейной истории – точнее, теме, насколько бескрайним, охватывающим весь мир, может оказаться прошлое одного рода (хотя в наши дни так пафосно уже не говорят). Среди них – совсем новое издание, сборник "Сирота на морозе", куда входят роман с таким заглавием, повесть "Майка, Марфа, Жорж" и несколько рассказов. Поэт и искусствовед Вера Калмыкова удостоила роман "Сирота на морозе" после выхода в журнале восторженной рецензии, которая отразила особенности всей прозы Галины Даниэлевны: "В первом приближении Климова — поэт, проза — лишь второе. Проза поэта — отдельное явление: с первого взгляда заметно, что она другая, чем у беспримесного прозаика. Причина — привычка автора быть внимательным к отдельному слову, ведь по роду занятий приходится учитывать и каждый слог, и каждый звук". О ценности истории, выдающихся женщинах прошлого, "прозе поэта", драматургии поэта и феномене Елизаветы Дмитриевой мы побеседовали с Галиной Климовой. Галина Даниелевна, вы начинали литературную деятельность как поэт, у вас вышло несколько поэтических сборников, а также книги-билингвы со стихами на болгарском языке. Откуда вы так хорошо знаете болгарский язык? Можете писать на нем поэтические тексты? Я никогда не писала стихов на болгарском языке. Если стихи у меня и случаются, то только на великом и могучем. Но в Болгарии действительно вышли три книги-билингва моей лирики в переводах поэтов Елки Няголовой, Калины Тельяновой и других. Я тоже переводила болгарских поэтов – живого классика Валерия Петрова, знаменитых Ивана Динкова, Георгия Борисова, Елку Няголову, Калину Тельянову, Розу Боянову, Валерия Станкова и других. Логично спросить: откуда в моей жизни болгары? Моя первая, тоненькая книжечка стихов "До востребования" (М.,1994) была замечена и отмечена большой рецензией в "Литературной газете" известной поэтессы-"шестидесятницы" Инны Кашежевой. Но как литератора меня стали узнавать только после выхода в свет антологии столичной женской поэзии "Московская муза. XVII- XXI вв." (М., 1998, 2005), где собраны стихи более 100 поэтесс, биографически и творчески связанных с Москвой. За два издания антологии "Московская муза" Союз писателей Москвы наградил меня премией "Венец". Составление поэтических антологий – захватывающее занятие. Это – "мои университеты": адаптация к литературной среде, ориентирование на местности, тут же "И опыт, сын ошибок трудных", и вкус, и глаз, и дружбы, и обиды… Чаёвничая в гостях у поэтов Константина Кедрова и Елены Кацюбы , я рассказала, что задумала поэтическую антологию о рае, о насельниках первого на земле сада – Адаме и Еве, о Змее и яблоке, об искушении, грехопадении и об изгнании из рая. - А название-то придумала? – спросил Кедров, хитро прищурившись. - Да очень простое название: "Из жизни райского сада". Кедров подпрыгнул, глаза вспыхнули, и он, щедрый на похвалу, прокричал почти в ухо: - Гениально, Галя! С энтузиазмом неофита – это совпало со временем моего воцерковления – я нырнула вглубь ветхозаветной истории и в поиск стихов о рае в русской и советской поэзии. Приближался Миллениум. Мир готовился к празднованию 2000-летия христианства. Находясь в Болгарии с группой "Московских муз", мы ездили по стране, выступали на "рециталах" со своими стихами. Много было знакомств с болгарскими писателями и поэтами. Однажды я поделилась с братьями-славянами своей идеей антологии "Из жизни райского сада" и предложила составить её на двух языках – это было актуально и востребовано. На русском языке в Болгарии в те времена и говорили, и читали, и издавали книги. Меня поддержал Ангел Ангелов, замечательный болгарский прозаик. Договорились, что работаем вместе, собираем стихи: он – болгарские, я – русские, через три месяца я прилетаю с уже с готовым макетом в Варну, где будем издавать антологию, потому что в Варне дешевле, чем в Москве. Талантливый художник книги Игорь Тер-Аракелян, мой приятель и сын поэтессы Ирины Волобуевой, предложил демократический вариант книжки-перевёртыша. И я полетела в Варну. На практике всё так и получилось, хотя составителем болгарской части стал писатель и философ Панко Анчев. Финансовую поддержку оказал Генеральный консул РФ в Варне Леонид Баснин, человек невероятного обаяния, эрудиции и интеллигентности. Русско-болгарская поэтическая антология "Из жизни райского сада" вышла в начале 2001 года. Мы шумно и долго праздновали это событие и в Москве, и в Болгарии. Русские и болгары хотя и близкие народы, православные, но по стихам стало очевидно отличие русской поэзии от болгарской. Русские (и даже советские) стихи о рае в той или иной степени все устремлены вверх, к небесам, как молитва. Все они – порыв к Богу. У болгар понятие рая неразрывно связано с щедротами земли, с дарами её божественного плодородия, а значит, с благополучием, с благодатью как основой гармонии человека и природы. На протяжении последних более чем 10 лет вы все чаще обращаетесь к читателям с прозой. Сначала это была семейная история в виде книг "Юрская глина" и "Театр семейных действий". В 2024 году я писала рецензию на ваш сборник художественной прозы "Сочинительница птиц", который произвел на меня очень приятное впечатление – и вот уже новый сборник "Сирота на морозе" вышел из печати, на него тоже рецензия будет. Скажите, легко ли было вам, поэту, переходить к крупной прозаической форме? Теперь, когда освоено и то, и другое, к чему больше тянет? Творческие планы строите на стихи или на романы? Я пишу мало, медленно и трудно. Это о стихах. О прозе большую часть жизни даже и думать не хотела – так это было далеко от меня. А когда советовали: пиши прозу, попробуй писать прозу… я только отмахивалась, раздражалась и огорчалась. Но однажды летом, на даче, когда никто не уговаривал, никто не сажал за стол, сама села и стала писать не в столбик и не в рифму – пришло время прозы и накрыло. Захотелось иной степени свободы, другого дыхания в другом пространстве. К прозе подтолкнули и события моей жизни – весьма прозаические и банальные, но от этого не менее трагические. И начался мой "путеводитель по семейному альбому". В этом жанре в 2013 году вышла книга "Юрская глина", где и проза, и стихи, и реальные документы, и мемуары, и даже фронтовой дневник моего отца… Чистый автофикшн. Нынешний мейнстрим. Я готова была поставить точку еще в 2013 году и вернуться к стихам… они меня не оставляли! Но получилось – как получилось: книга начала писать сама себя, она настойчиво требовала продолжения, подкидывала рассекреченные документы из Харбина и Москвы, устраивала невероятные встречи с живыми людьми в Израиле, продолжая сюжетные линии. После "Юрской глины" появились повести "Постскриптум" и "Пасташутта", и я объединила всю троицу в роман "Что сильней литературы". У вас есть и драматургический опыт – пьеса "Черубина де Габриак", опубликованная в журнале "Восток свыше", причем написанная прозой, не стихами. Это единственное ваше драматургическое произведение? Как родилась идея написать пьесу, и почему именно Черубина де Габриак вас вдохновила? В 2009 году я была в Ташкенте, где последние годы своей трагической жизни прожила – фактически в ссылке – петербургская поэтесса и переводчица Елизавета Ивановна Дмитриева , мифическая Черубина де Габриак, звезда поэзии Серебряного века. Я читала стихи Черубины и знала историю этой жестокой литературной мистификации. А теперь вместе со знатоком Ташкента Алексеем Устименко, главным редактором литературного журнала "Звезда Востока" и автором повести "Китайские маски Черубины де Габриак", мы бродили по знаменитому Боткинскому кладбищу, где была похоронена Елизавета Ивановна Дмитриева. Пророчество Черубины – двойника Елизаветы Дмитриевой – сбылось: "и я умру в степях чужбины" . Ни креста, ни могилы не сохранилось. Как почти не сохранилось её настоящее имя, которое затмило имя Черубины де Габриак, красавицы испанки, чаровницы. Алексей Устименко читал наизусть стихи из её книги "Домик под грушевым деревом", написанной тоже под псевдонимом – Дмитриева скрывалась или даже пряталась под маской китайского поэта и философа Ли Сян Цзы. Значит, не могла жить и писать от своего имени? Отреклась? Потеряла себя? Вскоре после выхода этой книги Елизавета Дмитриева умерла. Меня от всего этого так пронзило, так пробрало (не просто зацепило), что захотелось написать о Черубине, или о Елизавете Дмитриевой, об этой трагической мистификации и связанной с ней последней литературной дуэли двух великих поэтов – Максимилиана Волошина и Николая Гумилёва, которая случилась – тоже провиденциально – на Чёрной речке под Петербургом. К счастью, оба поэта остались живы. История Черубины де Габриак почему-то представилась мне как пьеса. И я рискнула. Пьеса писалась на удивление быстро. Мне ужасно хотелось, чтобы "Черубина де Габриак" появилась в Ташкент и была поставлена на сцене Русского театра драмы. Почти три года мы с Алексеем Устименко пытались заинтересовать театр судьбой Черубины. Но ковид и другие привходящие обстоятельства противостояли. В 2025 году моя пьеса была впервые опубликована стараниями известного писателя Сухбата Афлатуни (Евгения Абдуллаева), главного редактора духовного и литературно-исторического журнала "Восток Свыше", который издается в Ташкенте. Не устаю благодарить дорогого Евгения! А сейчас – страшно сказать! – вроде бы забрезжило что-то сценическое. Затаив дыхание, смотрю в сторону драматического театра "Русский стиль" имени М.М. Бахтина в Орле. Может, дадут грант? Может, поставят? Может, хватит любви и терпения у режиссера Александра Юрьевича Титова-Лобанова, чтобы вывести блистательную Черубину де Габриак, несчастную хромоножку Елизавету Дмитриеву, на сцену городского театра?! И тогда жители Орла, учащиеся школ и студенты лучше узнают и прочувствуют историю родной литературы на примере трагической судьбы Елизаветы Дмитриевой. Будут ли другие работы такого же исторического плана, раскрытие известных личностей прошлого в прозе, стихах, драматургии? У меня есть поэма "Плач Ксении Годуновой" и цикл стихотворений "Сочинительницы" с посвящениями Евдокии Ростопчиной, Каролине Павловой, поэтке Серебряного века Надежде Львовой и моим современницам – Инне Кашежевой, Татьяне Бек и другим. Можете ли подарить читателям "Ревизора.ru" стихотворение? С радостью! Календарная весна уже заявила о себе, но еще звучит Зимняя песня Лес не шумел. Его покоил снег сугробами с московской барахолки, глазок дупла, лыжни двойной разбег и тропок разносолы, разнотолки. Здесь лапы колкие при всех тянули дрессированные ёлки. Попробуй не ответь! Из-под смолистых век стращали кабаны и даже волки. Я не чуралась их. Я – не чужак. И тёплым был рукопожатья знак, почти взаимность в нежности дремучей. Совсем ручные, бесприютны мы, все – как один несчастный случай – в еловых лапах, на краю зимы, читая по губам: бесаме мучо !