Коляда старался сберечь свой театр-дом, где бы все строилось по законам любви
Известие о кончине драматурга, режиссера, основателя "Коляда-театра" Николая Коляды пришло вчера утром. Вечером его театр должен был играть премьеру "Орфей спускается в ад" Теннесси Уильямса в его режиссуре. Премьеру отменять не стали. О том, как прошел этот вечер, рассказывает известный критик Лариса Барыкина.
В "Коляда-театр" я отправилась, имея слабую надежду попасть в число зрителей, все билеты давным-давно проданы. Но в итоге повезло. Поразило огромное число людей, особенно молодых, пришедших в театр, видимо, с единой мыслью - если не попадем в зал, то хотя бы увидимся. Обнимемся и поплачем. В крошечном фойе - мини-мемориал, множество цветов, горестные лица и буквально в воздухе разлитое ощущение беды, сиротства.
Почему Коляда выбрал эту пьесу Теннесси Уильямса, не самую известную и не самую удачную? Что волновало его как режиссера? На сцене - провинциальная Америка, жесткий социальный уклад середины прошлого века, сложные взаимоотношения персонажей, жаждущих любви и понимания. Как всегда у Коляды, под пристальным вниманием те, кого хочется искренне пожалеть. А вокруг них - шумная, пляшущая рок-н-ролльная толпа, распевающая американский гимн с текстом "Хасбулат удалой". Смешно и страшно.
В глубине сцены, на втором ярусе с огромной кровати в белых простынях, за всем происходящим наблюдает один из героев пьесы Джейб Торренс - его играет как всегда точный Олег Ягодин. Ему, поначалу больному и немощному, уготована роль главного управляющего этого ада на земле… И остается только догадываться, что чувствовали артисты и каково им играть спектакль в день страшного известия, ведь для них Коляда - что отец родной.
Драматург, режиссер, педагог, создатель целой вселенной с названием "Коляда" - осмыслять его феномен будут долго, ведь тех, кого пронзил и обжег его невероятный дар, тысячи и тысячи. Но прежде всего он был Человек. Для кого-то он был неудобен, подчас резок и колюч, но при этом с душой добрейшей и нежной. Преданность и верность для него были - не пустой звук, вспомним прошлогоднюю историю с отменой гастролей в Москве, "своих не бросаем", сказал он тогда, и как никто имел на это право. Предельная честность, искренность парадоксально сочетались в нем с крестьянской хитроватостью и лукавством, открытость глобальному миру и всеобщей мировой культуре - с желанием обустроить и сберечь свой укромный мирок: теплый, человечный театр-дом, театр-семью, где бы все строилось по законам любви. Настоящая боль за все происходящее, кажется, была для него невыносимой. Такие долго не живут.
Несколько лет назад мы с ним долго беседовали. Перечитывая запись сегодня, я поняла, что Николай Владимирович словно дает ответы на вопросы, которые нас мучают теперь…
- Коля, ты пишешь пьесы, спектакли ставишь, в них играешь, театром руководишь, в Театральном институте преподаешь, фестиваль проводишь… Не устал?
- Я тебе правду скажу, от чего я устал. Вот сижу и думаю, почему мне никто не помогает, ёкарный бабай! Может, у меня действительно отвратительный характер? Вроде, я добрый. Могут сказать: ну, вот здание для театра дали. А вообще-то мы его заработали. Мы объехали весь мир. Из своей деревянной избушки мы прославили Екатеринбург. Так что мы заслужили этот бывший кинотеатр с сырым подвалом, где дышать невозможно, где мужская и женская гримуборные вместе, если уж на то пошло! Ты пойми, я не жалуюсь. Я помню в детстве, мама уйдет на работу, я пол вымою, всю посуду вымою, все поглажу, почищу. Она приходит и говорит: "Сынок, какой ты у меня молодец!" И мне больше ничего не надо!
- Правильно я понимаю, что реакция зрителей для тебя важнее всех слов, написанных критиками и сказанных профессионалами?
- По поводу критики театральной - да, у меня как-то не сложилось с ними. Меня они не сильно любят, и я их не жалую. А насчет публики, я, наверное, циничный - не по аплодисментам, не по ахам-вздохам я оцениваю спектакль. Только по кассе. Как билеты проданы. При этом мы не стриптизом зарабатываем. У нас нет распространителей билетов, вот есть касса и продажи в интернете, никаких афиш и растяжек по городу. Но полный зал народу. И для меня - это показатель. Мне надо заработать в месяц полтора миллиона рублей на билетах. Для того чтобы выдать зарплату, в труппе 49 артистов. Вместе с обслуживающим персоналом 120 человек. Я за них отвечаю. Им надо кушать, им надо жить, у них дети, школы, сады, больницы. Тряпку красивую купить, куда-то отдыхать поехать - все это надо. Каждый вечер в восемь часов закрывается касса. Я прихожу и смотрю, сколько продано. И начинаю складывать в кучку, потому что я знаю: 1 и 15 числа я должен заплатить людям деньги.
- А это не мешает пьесы сочинять, спектакли придумывать?
- Да нет! Это ведь какое-то крестьянское чувство: ну как там свиньи, живы? куры поели? Как там, на покосе-то? нормально все? Ну и слава Богу...
- Все знают, что ты любишь своих артистов, квартиры снимаешь, иногда покупаешь. А что для тебя важно в их отношении к тебе?
- Мне плевать, как они ко мне относятся. Они же артисты. А артисты всегда предатели. Только споткнешься, пнут под зад, и полетишь. Но мы вот выступали в Александринке, я стоял за кулисами, смотрел все спектакли. Я смотрел, и у меня волосы шевелились. Понимаешь, они воплощают мою мечту о театре. Когда я сам пришел в театр, мне было 15 лет. Только сейчас начинаю понимать, с какими титанами я тогда рядом работал! Был великий спектакль "Трамвай Желание" с Галиной Умпелевой, я его смотрел десятки раз, он перевернул мою жизнь. А иногда приходишь в иной театр и видишь: люди платья надели, бороды наклеили, текст произносят. Но ведь мертвечина! А мои артисты дают мне надежду. Надежду на то, что великий настоящий Театр существует и ты не напрасно занимаешься им всю жизнь!
- А что тебя сегодня радует или, наоборот, печалит?
- Я вот вчера сидел у себя в Логиново и подумал о смерти по-настоящему. Хотя все мои спектакли о любви и смерти, но я вот так не задумывался... Я понял, отчего человек умирает. Вот ты живешь, что-то делаешь, куда-то бежишь - и вдруг осознаешь, что скоро тебя не будет! Ни тебя, ни твоего театра, ни твоего дела. Вот в детстве всегда кажется, что все впереди, все умрут, а я останусь. А я по утрам просыпаюсь и думаю, как тот Фирс: жизнь прошла, а ты как будто и не жил. Вроде, что-то сделано, а кажется, что ничего. Не поставил лучшие спектакли, не написал свою главную пьесу, что-то самое важное не сделал. Не успел... И вроде, пора как бы отчаливать? А как так, почему так быстро? Почему так несправедливо?
- У тебя авторский театр. Такие всегда уникальны. Но приходится задумываться: а что потом? Какие у тебя мысли, готовишь ли ты себе преемника?
- Нет, я не собираюсь никаких преемников, что будет после - мне глубоко наплевать... Я всегда в этом случае вспоминаю Товстоногова: какой был прекрасный театр! Умер Товстоногов - театра не стало. Но театр был, остался в памяти, в истории, сделал свое дело. Так и тут. А сделать это специально невозможно. Каждый вечер после спектакля я выхожу на улицу курить, смотрю на фронтон здания, на котором написано - Коляда-театр. И я вспоминаю, что в 73 году я приехал в Свердловск 15-летним мальчишкой, у меня были залатанные рукава, жуткие дерматиновые ботинки. Меня взяли в театральное училище. Прошло много лет, и теперь моя фамилия светится большими красными буквами на фронтоне на центральной улице двухмиллионного города. Что мне еще надо? Сегодня встретил около театра мужчину и женщину, она мне говорит: "Спасибо!" Спрашиваю - за что? "Да за все!" Я засмеялся, вошел в театр, у меня настроение хорошее, и мне больше ничего не надо - доброе слово и кошке приятно!