«Моя тетрадь в клеточку»: наша молодость, которая всё ещё с нами

Вчера я побывал на авторском моноспектакле своего однокашника Александра Синюкова — «Моя тетрадь в клеточку» . И это была не просто театральная встреча. Это было возвращение в нашу молодость. Мы учились в те самые лихие девяностые — время, когда всё рушилось и одновременно рождалось заново. Денег не было, уверенности — тоже, зато было главное: ощущение пути и вера, что театр способен изменить жизнь. Мы проходили через трудности, неустроенность, первые профессиональные сомнения и первые победы. И всё это вдруг ожило на сцене — без пафоса, без искусственного драматизма, честно и просто. Спектакль выстроен как разговор по душам. На экране — страницы тетради в клеточку, словно архив памяти. В зале — тишина, в которой каждый начинает листать свою собственную «тетрадь». Александр поёт под гитару, вспоминает детство, школу, ГИТИС, рок-музыку, первые творческие поиски. И постепенно становится ясно: это история не только одного человека. Это история поколения. Название выбрано точно. У каждого из нас есть такая тетрадь — пусть не бумажная, но внутренняя. В ней — наши первые роли, первые влюблённости, первые потери, первые серьёзные решения. Мы редко её открываем, но она всегда с нами. Спектакль создан по книге Александра «ГИТИС. Рок. Музыка. Театр» — автобиографичной, искренней, местами ироничной. После показа он подарил мне экземпляр. И в этом жесте было продолжение того же разговора — не сценического, а человеческого. Хоть мы и учились на разных факультетах — Александр на актёрско-режиссёрском курсе Марка Захарова, а мы на актёрском у Владимира Левертова, — в те годы это не имело никакого значения. Мы жили как одна большая семья. Постоянно встречались, спорили, репетировали, мечтали, влюблялись. Учились в одном здании тогда ещё в Собиновском переулке, в старом особняке с проходным двором. Там кипела настоящая студенческая жизнь — с тренировками, обсуждениями ролей, общением и даже драками, когда с Арбата в скверик перед ГИТИСом приходили разные маргиналы и приставали к нашим студенткам. Но это тоже было частью нашей реальности, частью того времени, которое нас формировало. И вспоминается один эпизод, который сегодня кажется почти анекдотом, а тогда был частью нашей жизни. Поехали как-то ко мне на дачу в Подмосковье, в деревню Сколково тогда еще не известную, а одну из тысяч деревень. Голодные студенты, романтики и максималисты. Мы тогда жили театром и практически не думали о бытовых трудностях — хотя они были постоянными спутниками. Набрали на тогда ещё последнем колхозном поле капусты, которую фактически бросили — полный багажник. Привезли в общежитие, раздавали всем. На общей кухне её варили, тушили, что-то придумывали на ходу. Было шумно, дружно, весело. Мы делились последним — и были счастливы. И вот в спектакле у Александра есть эпизод, который особенно врезается в память. Его герой, гуляя по кладбищу, замечает надгробие пожилого мужчины, где указан возраст — пять лет. Он выясняет у могильщиков, что это было завещание покойного: из своих 76 лет по-настоящему счастливыми он считал только пять… И попросил написать именно этот возраст. Эта мысль звучит пронзительно и точно. Потому что, несмотря на развал страны, расстрел парламента в 1993-м, безденежье и общую неустроенность, наши студенческие годы были временем подлинного счастья. Не бытового — внутреннего. Это были годы становления. Рядом с нами были наши мастера — уже тогда личности, а сегодня без преувеличения вошедшие в историю театра. Мы учились у них не только профессии, но и отношению к жизни, к сцене, к слову, к зрителю. Учились ответственности за выбранный путь. Мы учились живому театру. Учились любить — в жизни и на сцене. Учились преодолевать огорчения и невзгоды. Всё было не просто, но всё было по-настоящему. И, возможно, именно поэтому те годы остаются самыми светлыми. Потому что они были временем веры, временем труда, временем настоящего человеческого и творческого братства. И потому — временем счастья.