Отец Владимир Боднарчук: Одесса никогда не говорила на украинском языке

В пригороде Петербурга в небольшом деревянном храме Святых Петра и Февронии неподалеку от берега Финского залива, окруженного лесами, в маленьком поселке Солнечное служит батюшка, протоиерей Владимир Боднарчук. Имея украинские и белорусские корни, прожив много лет на Украине, получив образование и в Ленинграде, и в Одессе, отслужив и под Киевом, и в Крыму, и на Кубани, сегодня он молится за справедливый мир на русской земле. В преддверии четвертой годовщины начала специальной военной операции и Дня защитника Отечества мы поговорили про умение находить общий язык во имя мира с любым человеком, но не с дьяволом.

С людьми можно договориться, с дьяволом — нет

— 22 февраля — четвертая годовщина начала специальной военной операции. А в церковном календаре — это день Панкратия Лапотника, мощи которого хранятся в Киево-Печерской лавре. Как вы смотрите на происходящие в эти годы события на Украине?

— Неонацисты, злодеи прокрались в одну из комнат моего дома. Когда я вижу, что ко мне прокрался бандит, вор, я проявляю на него физическое воздействие для того, чтобы выдворить его из своего жилища. Что делает наш народ? Он этого злодея физически выгоняет из дома. Это и есть фактически нынешняя спецоперация. Но для других, для тех, которые этого злодея послали, это выглядит как война, и они говорят: «Кровь льется невинных людей, вы смотрите, что они творят». Но подождите, мы лишь всего-навсего убираем мусор из своего дома. И как мы это делаем, это исключительно наше дело. Но не все это понимают.

— Насколько тесно ваша жизнь связана с Украиной?

— Мой дедушка Николай Боднарчук родом из села Иване-Пусте Тернопольской области Украины. В годы Великой Отечественной войны село было оккупировано немцами. О том времени в нашей семье вспоминать не любили, но известно, что дедушка пользовался авторитетом, так как был образованным человеком, благодаря чему спас немало односельчан от фашистской расправы.

— А где он получил образование?

— Дедушка родился в 1895 году и еще до революции уехал в Канаду на заработки, в простые разнорабочие. Тогда это было популярно. Нашел возможность получить там хорошее образование: окончил музыкальный институт, а заодно и педагогический, играл практически на всех инструментах. Да и разговаривать научился в совершенстве на нескольких европейских языках. А потом вернулся.

— Зачем?

— Это Родина, родное село. Здесь и женился, на девушке из Варшавы. Он не был священником, но управлял церковным хором. Зато священнослужителями стали все его три сына, в том числе и мой отец, Григорий, который был самым младшим из них. Средний, дядя Василий, стал епископом Житомирским, а старший, дядя Иван, — священником в Тернополе. 12 февраля потому наш семейный праздник — собор трех святителей: Иоанна Златоуста, Григория Богослова и Василия Великого.

— Есть те, с кем нельзя даже пытаться договариваться?

— С теми, кто, не стесняясь, несет в мир то, что называется сатанизмом. Например, в начале 90-х годов ХХ века мой папа служил настоятелем Свято-Никольского собора в городе Бердичеве Житомирской области. Там было и сейчас есть на берегу реки Гнилопять очень большое по размерам здание католического монастыря-крепости ордена босых кармелитов. На него положили глаз свидетели Иеговы (включены в перечень террористических и экстремистских организаций в РФ. — Прим. ред.), и местные власти росчерком пера наобещали им с три короба. А у местных католиков не было своего ксендза, чтобы отстоять здания. И тогда папа, православный священник, организовал католиков Бердичева. И они все вместе поехали на прием к президенту Украины, тогда это был Леонид Кравчук, и отец объяснил, что называется на пальцах, суть проблемы. Иеговистам было отказано, а комплекс зданий официально передали католической церкви. Когда я задал папе вопрос: мол, вы же православный священник, вам-то какое дело до этого? Папа сказал просто: «Мне, во-первых, в этом городе жить. И если с католиками можно еще разговаривать, то с иеговистами, сектантами, разговаривать бесполезно».

— Иеговисты — это, вообще, что, какова их природа?

— Классическое проявление сатанизма. Сверху овечья шкурка, а внутри клыкастый, голодный волк. Там ничего духовного и возвышенного, просто бизнес и разговоры о Христе просто так, для отвода глаз. Можно было бы другим способом действовать, был бы не Христос, а кто-то другой.

— Отцу не припомнили его заступничество за обитель католиков?

— Когда папу призвал Господь и его отпевали, он в храме в гробу лежал с субботы до понедельника. Все священники округи просили не хоронить его в воскресенье, так как сами были на службах. В понедельник, когда архиерей приехал, удивился, что впервые за все время его служения в епархии увидел столько духовенства в одном соборе. И когда я стоял у гроба, видел, что среди людей, которые приходили прощаться, многие крестились пятерней слева направо — так осеняют себя крестным знамением римокатолики — и низко кланялись. Было видно, что это от души. Именно поэтому потом было принято решение похоронить папу в центре города при входе в Свято-Никольский собор. Кстати, именно по его инициативе площадь рядом с собором переименовали из площади Ленина в Соборную.

— В каком он был статусе по церковной иерархии?

— Архимандрит: по-военному это как полковник. Но, надо отметить, за несколько лет до перехода в жизнь вечную он отказался от всех званий и статусов, так как после смерти мамы принял монашеский постриг в Киево-Печерской лавре. По моим наблюдениям, он после этого стал совершенно другим человеком. Насколько он до этого был балагур и весельчак, заводной человек с веселыми шутками, настолько контрастом выглядело то, что он стал настоящим монахом. На мой взгляд, основной принцип монашества — это одиночество и нестяжательство, отказ от всех мирских благ.

Ленинград — Одесса

— Сейчас вы служите в Петербурге, как ваша судьба связана с городом? Или это случайность?

— Папа 1939 года рождения, он в 1958 году поступил в Ленинградскую семинарию, окончил в 1961 году и мог бы остаться в Ленинграде. Но в Церкви в советское время архиерей имел номинальную власть. Фактическую имел помощник первого секретаря обкома партии по делам с религиозными объединениями, он так и назывался — уполномоченный по делам религии. От него зависело, на каком приходе какой священник будет служить. По решению представителя партии здесь его служить не оставили, и он направился в город Иваново к архиерею, который и рукоположил его в дьяконы.

— То есть вы родились в «городе невест», в Иванове…

— Да, а когда мне исполнилось два года, мы переехали в Пензу — отца направили туда служить в кафедральном соборе протодьяконом. Там я пошел в школу и окончил первый класс. А потом была Украина — во второй класс я пошел уже в Днепропетровске, где посещал и музыкальную школу. В 1980 году, нас еще дразнили тогда «олимпийским призывом», поступил в семинарию в Одессе. И окончил ее в 1984 году. Затем учился в Ленинграде, здесь и расписался в 1986 году, в 1987 году родился старший сын. А потом Господь позвал служить в других местах. Архиерей, который мне писал рекомендацию, сказал, что доучиться я смогу потом, а сейчас нужен на службе. И направили меня в епархию города Житомира на северо-запад Украины. Там же я рукополагался в диаконы и в священники. Мой первый самостоятельный приход был в городе Новоград-Волынский в Житомирской области.

Языки Одессы

— Вы учились в Одессе в уже сознательном возрасте. По вашим ощущениям, что это за город?

— Я учился в одесской семинарии с 18 до 22 лет, ветреный был до безобразия. В то время мы не делили страну. Но, вспоминая те годы, могу сказать, что язык общения в Одессе был все-таки русский. А учитывая особый менталитет города Одессы и его коренных жителей, это был русский язык с элементами идиша, с некоторыми особыми фразеологизмами, которые присущи только этому городу. Украинский язык, который, кстати, для меня родной, там был чужим. Да, Одесса, она, пожалуйста, принимала всех, во всяком случае, так было в 80-е годы: хочешь на русском — говори на русском, хочешь на английском — да не вопрос, на румынском — о да, молдавский — так это второй одесский язык, чуть ли не государственный, так как Молдавия рядом. Украина? Да никто как-то так особо и не задумывался… Хочешь на украинском — да пожалуйста, на польском — да не вопрос. Никто никого не дергал, никто никого не заставлял. Каждый говорил на том языке, на котором ему удобно.

— Сегодня вы отпустили Одессу от себя?

— То, что сегодня там творится, — больно. Одно слово. Потому как там похоронены преподаватели, там похоронены друзья, с которыми я когда-то учился. Там 16-я станция Большого Фонтана исхожена вдоль и поперек, сам фонтан, курортный район Одессы Аркадия, Маячный переулок, само собой, так как на нем находится Одесская духовная семинария. Да тот же Оперный театр — это же шедевр. Дерибасовская улица… Я так считаю, что все равно в Одессе моя маленькая, но частичка все равно осталась. И с радостью бы поехал в этот город, но, к сожалению, пока что не могу.

— Ключевое слово — пока?

— Да, да, ключевое слово — пока. Думаю, Одесса не может вот так вот быстро за 10, за 15 лет поменять одну шаланду на другую, нет. У меня есть друг детства в Днепропетровске. Когда мы общаемся, он иногда спрашивает, когда я приеду. И я ему отвечаю, что придет время, когда не только я смогу к нему приехать, но и он ко мне. Осталось чуть-чуть подождать.

— Вы сказали, что украинский язык для вас родной… Это как?

— Я его в школе изучал в Днепропетровске. Там был русский, украинский, английский языки. У меня мама белоруска, так что я мог с ней по-белорусски говорить, если надо. А думаю сегодня на русском. Вспоминается одна история: одного человека со слегка раскосыми глазами спросили, кто он по национальности, он ответил: «Папа у меня казах, мама — кубанская казачка. Поэтому, согласно нашим иудейским законам, я таки русский».

— Кем вы себя ощущаете?

— Русским. Я тот, на котором языке разговариваю, тот, на котором языке я думаю. Да, украинский язык мне дорог, он для меня родной. Но, к сожалению, я все реже и реже на нем говорю, а уж тем более все реже и реже на нем думаю. А Одесса, город у моря, она никогда на украинском языке не разговаривала. Наверное, потому что ее строили на русском языке. Там много моряков со всего мира, но основа-то — русский язык. Не надо далеко ходить: хочешь узнать язык, на котором разговаривает город, — иди на центральный рынок. Зайдешь в Одессе на Привоз в рыбный отдел, и сразу все станет понятно. Украинский вы там навряд ли услышите, потому что тетя Песя на украинском изъясняться-таки не будет, и все.

— Фильм режиссера Сергея Урсуляка 2007 года «Ликвидация» передает его дух?

— Да, и очень красочно. Актеры перед тем, как начать съемки, они же полтора месяца учились у торговок Привоза именно вот этому уникальному одесскому говору и этому наречию. Поэтому товарищ Гоцман и получился таким колоритным персонажем.

Над вольной Невой

— А почему тогда уехали с Украины? Ведь получается, и дедушка, и папа остались там, и вас судьба направила.

— В Новоград-Волынский в начале 90-х годов в ЦРБ привезли компьютер, который измерял радиацию в организме человека. Ведь не очень далеко располагался Чернобыль, где в 1986 году случилась авария. Выяснилось, что у нас у всех в семье — у взрослых пониже, у детей повыше, но уровень радиации теоретически в пределах нормы. А по факту он был таким, что лучше было бы уехать. Тут вспомнилась и история папы. Он в 1986 году в Овруче в Житомирской области служил. В тот апрельский день до вечера находился в храме. А вечером они с мамой решили в лес поехать подышать свежим воздухом. Ночью уже звезды горели, красиво было. Вот они поднялись на сопку, смотрят на полесье шикарное, возвышаясь над деревьями. И вдруг со стороны Киева увидели зарево, а потом раздался грохот. И их волной и накрыло — там до Чернобыля километров сто всего было. Это, конечно, сказалось на их здоровье. Маму уже в 1992-м Господь призвал, а отец ушел в 1996 году.

— Тогда как вы вернулись в Петербург?

— После Житомира я в Крыму в городе Керчи служил 11 месяцев в соборе Иоанна Предтечи. Потом восемь лет в городе Белогорске под Симферополем. Когда все там сделал, друзья уговорили перебираться на Кубань. В итоге служил в городе Гулькевичи с населением в 30 тысяч человек. Там мне очень повезло с главой города, был такой Улицкий Вячеслав Иванович. Нам удалось построить храм. Раньше там был небольшой молельный домик, а сегодня стоит большой каменный двухэтажный собор, который стал доминантой города и всего района. Время было непростое, нулевые годы, каждый помогал чем мог: кто-то кирпичом, кто-то цементом. Старые коровники и разрушенные здания люди разбирали во время субботников и привозили кирпичи на стройку. Сейчас храм стоит, потихоньку доводится до ума, делаются дорожки, кладется плитка. К этому времени сын мой уже жил в Петербурге. В 2018 году я приехал к нему на 30-летний юбилей. Заодно здесь пообщался с секретарем епархии. А накануне узнал от местных батюшек, что есть какой-то очень проблемный приход в пригороде Петербурга, в поселке Солнечное. Ну и спросил секретаря про этот приход. Секретарь говорит: «Ты же там, на Кубани, уже все сделал? Надо возглавить стройку храма. Возьмешься?» Для меня это дело было не ново, тем более подразумевалось, что и документы есть, и средства выделены. Позже оказалось, что это не так. Нужно отметить, что к тому моменту я занимал очень высокие посты в Армавирской епархии и, честно сказать, меня отчетность немного утомила. Как-то во время службы я взмолился: «Господи, хочу служить в маленьком деревянном храме, хочу, чтобы лес вокруг был». Вот так и сложилось. Но здесь мне повезло и с властями, и с главой муниципалитета Сафроновым Михаилом Александровичем, и с местными жителями — храм через несколько лет все равно построили.

— Ваши дети тоже решили посвятить свою жизнь служению Господу?

— В 2002 году мы приехали с детьми в Петербург, показали альма-матер, где мы встретились с супругой, показали им город, показали храмы. А когда вернулись домой, через несколько дней наши два мальчика сказали: «Папа, мама, мы хотим учиться там же, где учились вы». Это был их выбор, на который мы не воздействовали. Так и сложилось. Старший сын — доцент кафедры общественных дисциплин и истории искусств в Академии имени Штиглица в Петербурге, преподает историю Отечества и основы российской государственности. А младший сын — священник, настоятель храма Александра Невского в Усть-Ижоре.