Интервью с Георгием Черданцевым — пьяное интервью с Геничем, Россия — Голландия, отношения с Карпиным

Олег Лысенко расспросил Георгия о «халтурщике» Хиддинке, «пьяном интервью» с Геничем, эмоциональном выгорании и угрозе ИИ.

Мы часто видим Черданцева на телеэкране и слышим в эфире, но развёрнутые интервью — о жизни, карьере, футболе — он даёт редко. А рассказчик-то Георгий замечательный и много интересного может поведать. В этом мы лишний раз убедились, пригласив давнего друга «Чемпионата» в гости в канун его 55-летия.

В первой части четырёхчасового интервью говорили преимущественно о личном, вторая в большей степени посвящена профессиональному: ТВ, коллеги, интервью, командировки и связанные с ними приключения. Не пожалейте времени. Приятного чтения!

О чём расскажем:

Эмоциональное выгорание и как его перебороть

— Осенью у тебя ещё один юбилей — 30 лет в профессии. — Ужас.

— Хотя бы раз пожалел, что жизнь в 1996-м повернула в эту сторону? — Нет. Но был момент выгорания — лет 10 назад, ещё до «Матч ТВ». Выгорание — это же не просто фигура речи, а уже утверждённый медицинский термин. Во Франции человек имеет право брать отпуск на этом основании. В творческой профессии от выгорания никуда не денешься. Когда тебе кажется, что уже всё в твоей карьере было, и возникает ощущение бега по кругу. А потом наша работа просто адски стрессовая. Со стороны это мало понятно, но ты сам много лет в профессии, давно общаешься со мной и с нами и представляешь, как это работает.

На «НТВ-Плюс» мы при всём желании не могли привлекать в качестве сокомментаторов или соведущих бывших футболистов — на это просто не было бюджета, а бесплатно никто работать не захочет, и это правильно. Тем более если ты закончил карьеру и тебе нужно кормить и обеспечивать семью. Уже на «Матче» такая возможность появилась, и один очень известный футболист пробовался на роль сокомментатора. Есть такие, кто свысока на нас смотрит: «Да что вы там языком треплете?» А этот — хороший парень, дружелюбный. Мы сели, надели гарнитуру. Говорю: «Ты не волнуйся. Я тебе буду подсказывать, когда надо включиться». Он: «Да-да-да». Потом смотрю: человека трясёт, хотя поиграл на таком уровне, что вроде бы ничем не удивишь. А он в перерыве снимает гарнитуру, пот по лицу течёт: «Как вы это делаете?! Я матч доработаю — и всё». С тех пор он не сел в эфир ни разу. Пока ты это не попробуешь, не поймёшь, что это такое. На самом деле, это колоссальный стресс. Он накапливается, плюс чисто творческая мотивация ослабевает, когда уже вроде бы всё это делал и везде побывал. В какой-то момент сумасшедшая психологическая усталость накатывает. Я этот момент пережил и переборол.

— Как? — Глупо бросать то дело, которым занимаешься столько лет и где у тебя что-то вроде получается. Очень удачно в тот момент появился «Матч». Это было что-то совсем другое — новые вызовы, возможности, форматы и масштабы. Мне всё это придало дополнительных сил и стимулов. Но чтобы пожалеть… Нельзя жалеть ни о чём. Помнишь, как у группы «Воскресенье»: «Ни о чём не жалею». Это жизнь, она какая есть, такая есть. У меня был всего один момент в жизни, когда действительно нужно было сделать выбор. И я не жалею, что его сделал.

— Когда и какой? — В начале 1990-х мне предложили работу с перспективой зарабатывать очень большие деньги. Я бы назвал её легально-криминальной. Я совсем молодой человек, без связей, возможностей. Сел с мамой на кухне, хотя она не обладает большущим жизненным опытом, чтобы давать советы на разные темы. Изложил ей суть предложения. Мы жили очень скромно, а те деньги, которые мне давали, надолго обеспечили бы нам бюджет. Она сказала: «Ты, конечно, подумай. Но у меня ощущение, что, если ты туда войдёшь, обратно уже не выйдешь. Либо останешься там навсегда, либо произойдёт что-то нехорошее. Лучше не связываться». Это был сложный выбор, потому что от денег всегда отказываться тяжело, и особенно в молодости, когда у тебя ничего нет. Но я его сделал.

А с телевидением и выбора никакого не было. Это жизненный путь, и я просто на нём оказался. Другой вопрос, что с него не свернул. Представь себе стрелки на железнодорожных путях: поезда разъезжаются в разные стороны. Не ты же выбираешь, где ему свернуть. Да, у тебя есть возможность перескочить в другой состав где-то на платформе. Но и этот поезд поедет куда-то, куда ты не знаешь. Я верю, что есть какое-то предназначение, какая-то высшая сила, которая тебя направляет. Главное — понять этот момент и не делать наоборот, не противиться тому, куда тебя ведут. У меня не было выбора. Я шёл туда, куда я шёл.

— В момент выгорания не прокручивал в голове варианты: если не ТВ, то что, куда? — А куда? Я ничего другого делать не умею. Строгать не умею, пилить — тоже. Могу таксистом работать — вожу машину хорошо. Наверное, в теории мог бы преподавать — всё-таки по образованию преподаватель. Ну нет, так вопрос точно не стоял. Понятно, что я в любом случае остался бы в творческой среде. В конце концов, на «Чемпионат» бы пришёл: «Ребята, давайте, вы же предлагали».

— Кстати, расскажи эту историю. — Первый на тот момент человек на «Чемпионате» пригласил к себе: «Мне нужен главный редактор — предлагаю тебе». Я был очень польщён и благодарен, но честно признался, что не могу совмещать. Невозможно сидеть на двух стульях: либо ты работаешь главным редактором, либо — на телевидении. А у меня неплохо получалось то, чем я занимался. Поэтому отказался. Это тоже был своего рода выбор, но не выбор жизни и смерти, другого пути. Тоже ведь творческая работа. А главным редактором я уже был — в официальном журнале Лиги чемпионов в России. Вот ты на меня так смотришь — видно, даже не знаешь, о чём речь.

— Действительно не припоминаю. — Лет 15 назад УЕФА решил выпускать бумажный журнал Champions. Сначала он выходил на английском и испанском языках. Потом они захотели расширить географию издания. Выбрали Китай как перспективный рынок с точки зрения экспорта индустрии и Россию, кто бы что ни говорил о «нефутбольной стране». Мне предложили стать главредом русскоязычной версии. Я согласился с условием, что какой-то процент контента будут составлять собственные материалы, а не только переводные. Сошлись на пропорции 70 на 30. Вышло пять номеров. Шикарный был журнал! На запросы УЕФА об интервью никто не отказывал. С точки зрения содержания это было издание круче France Football или Four-Four-Two. Почти год журнал просуществовал. Увы, его запуск совпал с расцветом интернета. В конце концов, УЕФА предпочёл цифровую версию бумажной. А возвращаясь к твоему вопросу, приведу фразу, услышанную в конце 1990-х: «На телевидение очень сложно попасть, но ещё сложнее — уйти».

— Засасывает? — Не то чтобы засасывает. Ты попал в узкий круг, и надо быть круглым дураком, чтобы из него сознательно выйти. Да, может быть выгорание в плане того, чем занимаешься прямо сейчас. Не от физической усталости, а от стрессов. Кто-то рассмеется: «Да что такое он говорит? Прокомментировать два матча в неделю — это смешно». Конечно, с точки зрения временных затрат это ничто. Но в плане стресса — гигантская нагрузка. Наша проблема заключается в том, что мы не слышим обратную связь. До нас долетает только негатив, и это ещё больше ухудшает обстановку. Футболист ведь слышит не только свист, но и аплодисменты. Артист видит реакцию зала, получает овации. Это всегда истории с обратной позитивной связью. Без неё творческой личности жить нельзя. В этом мирке все в той или иной степени подвержены нарциссизму. Это не значит красоваться собой в кадре, нет. Но публичная работа априори направлена на публичное признание. Ты же для людей работаешь, поэтому хочешь услышать отклик.

Допустим, я спрошу тебя: «Олег, я вчера хорошо комментировал?» Скажешь: «Зашибись» — значит, нормально отработал. А если промолчишь — видимо, не хочешь огорчать. А другой напишет кучу нелицеприятных слов в интернете. И ты, ещё не понимая, как это всё работает, вместо комплиментов получаешь град всего, что только можно. Каким бы ты толстокожим ни был, это обижает, расстраивает, угнетает — набор сплошного негатива. И ты такой думаешь: «Нафига мне всё это нужно?» Потом уже приходит осознание, что это часть игры. В твоей работе есть свои плюсы и минусы. Это абсолютно нормально. Не нужно по этому поводу слишком переживать и комплексовать.

— А что же делать? — Смириться с тем, что позитивной обратной связи, этой положительной энергии здесь просто нет. Я очень люблю, как ты знаешь, рок-музыку, много читаю интервью с музыкантами, как они на это всё реагируют. И когда лидера моей любимой группы Джеймса Хэтфилда спрашивают, откуда он в 60+ лет берёт эту энергию, что хочется рубиться на сцене с гитарой, он отвечает: «Я чувствую энергию зала. Я им очень много отдаю, но и немало получаю взамен». В одном из интервью Хэтфилд очень интересно рассказал об этом энергообмене с аудиторией: «Я выискиваю кого-то в снэк-пите — это специальная зона вокруг сцены — устанавливаю зрительный контакт с одним человеком и начинаю с ним общаться глазами. Я вижу его реакцию — как он восхищён, реагирует, подпевает». А в нашей профессии такого нет — мы не видим глаз. Только монитор — и больше ничего. Даже на стадионах комментаторская бывает расположена где-то в стороне, и ты ни до игры, ни во время никого не видишь и не слышишь. Откомментировал, сел на лифт, уехал. Когда у нас ещё были зарубежные поездки, ты вообще один в чужой стране. А если отработал тяжёлый, стрессовый матч и наши проиграли, ты вообще в упадке. Аудитория — в расстройстве.

Миллион человек клянёт всех — и тебя в том числе! У нас ведь как: если команда проиграла, виноваты два человека — судья и комментатор.

Футболистов или тренеров ругают в третью очередь — потому что они всё равно свои, родные. И даже не читая комментарии, ты эту отрицательную энергию чувствуешь. Когда в этом варишься много лет, это не может не влиять на психику и мировосприятие. А позитива не хватает. Я, может, в том числе и поэтому езжу в метро. Когда раз-другой увидишь улыбающихся людей — «О, это вы?» — понимаешь: что-то ты для этих людей значишь, и то, что ты делаешь, им заходит. И слава богу, спасибо.

— А я, наоборот, всегда просматриваю комментарии под своими материалами. Негатив, конечно, расстраивает, но позитива всё равно больше. У вас это по-другому работает? — Конечно. Моё поколение и комментаторы чуть моложе были своего рода подопытными кроликами. Мы начинали, когда интернета не было, и первыми прошли через это горнило. На своих первых репортажах я получал составы команд по факсу на скомканной бумаге. Ни компьютера под рукой, ничего. Ты был единственным связующим звеном между футболом и аудиторией. С появлением интернета стало интересно всё новое пощупать, как это работает. Мы устраивали конференции. У меня была помощница по соцсетям, и она убеждала: нужно быть экстравертом, общаться с аудиторией — реагировать, отвечать, переписываться. Сейчас я уже понимаю, что это всё впустую и вообще ни на что не влияет.

— Ты правда так считаешь? — Если ты людям интересен, они на тебя и так подпишутся, а не потому, что ты с ними контачишь или нет. При этом в любой конференции или общении всё в конце концов сводится к одному и тому же кругу вопросов, на которые ты уже тысячу раз ответил: «А почему у вас имя Георгий? А за кого вы болеете? Кто станет чемпионом?» Если человеку это действительно интересно — всё можно найти в открытых источниках. Все ответы давно даны. А лезть в комментарии — ради чего? Чтобы прочитать похвалу в свой адрес?

— Сверить внутренние ощущения от проделанной работы с оценкой читателя/зрителя. — Я думаю, что для оценки качества работы нужно что-то в ней понимать. Делать это должны профессионалы — люди, которые были по эту сторону и понимают, как у нас всё устроено. Любая другая оценка сводится к нравится/не нравится. Чистой воды вкусовщина.

— Комментарии под статьями иногда помогают понять: интересно это людям или нет. — Послушай, мы же не в безвоздушном пространстве находимся. У нас есть начальники, и довольно много. Я же в огромном холдинге работаю. Если ты делаешь что-то не так или косячишь, ты просто не удержишься на своём месте. Это невозможно. Если тупишь, тебя не будут держать только за красивые глаза ни на какой работе. Тем более — в творческой сфере. Дверь откроют — иди давай. Для этого тебе не нужны комментарии в интернете. И начальнику они не нужны, потому что он имеет своё собственное мнение и представление, кто на что способен и зачем ему в его команде нужен. А возвращаясь к твоему вопросу — жалею или не жалею о сделанном когда-то выборе — ни разу не жалею. Мне страшно повезло, что я попал на телевидение. Благодаря этому моё детское увлечение стало профессией. Конечно, в ней есть неприятные моменты, но плюсов всё равно значительно больше, чем минусов. Иногда со стороны на себя смотрю и думаю: ничего себе, как это так вышло, о чём не мог и мечтать? Когда я был подростком, телевидение, профессиональный футбол для меня находились вообще на другой планете.

«Лихие 1990-е» и футбол как спасение

— Ты поступал в МГУ в одной стране, а выпускался в 1992-м уже в другой. Каким запомнилось время глобальных перемен? — Я был увлечён футболом, учёбой и своим юношеством. Я же очень рано поступил в универ. Как февральский я всегда был «с половинкой» в сентябре: в шесть с половиной лет пошёл в школу и уже в 16 лет был студентом. Это рано, конечно. И тут МГУ, филфак, девчонки вокруг — свобода! Меня сын недавно спросил: «Папа, а какие были цены, когда всё в миллионах измерялось?» А я реально не помню, как будто это прошло в параллельной жизни. Моя семья жила всегда скромно — денег не было никогда. Когда у людей сгорели вклады, у нас сгорать было нечему. У родителей на сберкнижке было 0 рублей 0 копеек. Мы жили от зарплаты до зарплаты, никаких кубышек. Поэтому и крах банковской системы прошёл мимо нас. А от влияния дурных компаний меня спас футбол.

— Что ты имеешь в виду? — Я же из центра и был знаком с арбатскими ребятами, которые фарцевали и всё такое прочее. Там с наркотиками были большущие проблемы. Это всё, слава богу, прошло мимо меня. Два лучших футбольных года у меня пришлись на начало студенческой жизни. В универе я вдруг раскрылся — просто летал по полю и кайфовал. Я был королём футбола (смеётся)! Ладно, может, играл и не супер, но реально неплохо. Меня приглашали играть подставным за все факультеты — я вообще с поля не уходил. Учёба и футбол — это всё, что было в моей жизни. Я не наигрался за те 10 лет, когда «организованно» занимался футболом. Там тренер, задачи, установки, позиция, а здесь — решаешь всё сам. Мне тренер сборной МГУ — а уровень студенческого футбола тогда был очень высок — прямо говорил: «Я тебя даже на просмотр не возьму, потому что мне такие индивидуалисты не нужны». Я был юн, длинноволос, слушал Metallica и вообще отлично проводил время.

— Но ведь были и приключения? — Разумеется. Понятно, что это не Тракторный район Челябинска, а центр Москвы, но и здесь были свои нюансы. Многие из моей школьной компании и даже из университета впоследствии отсидели, погибли или ушли из жизни от передоза. Две основные статьи в позднем СССР были — наркотики и валюта. А у меня денег никогда не было, поэтому всё это прошло мимо меня. Я даже не подрабатывал до четвёртого курса, потому что потребности были минимальные. Жил с родителями, дома кормили, а на развлечения вполне хватало стипендии. Она у меня была повышенная. О машине я мог только мечтать, но спокойно ездил на троллейбусе, метро. Сам образ жизни оставил меня немножко в стороне от каких-то переходных моментов. Я многое видел, но больших неприятностей, слава богу, удалось избежать. Потом, курсе на четвёртом-пятом, мои более старшие товарищи по МГУ стали всё продавать. Просто всё, что можно: телевизоры, компьютеры, бог знает что ещё. Предлагали и мне, но это уже был дипломный курс, и я решил, что всё-таки лучше спокойно окончить университет, а не заниматься торговлей.

— В общем, мальчиком-мажором не был? — А что такое мальчик-мажор?

— Молодой человек, которого влиятельный папа продвинет куда нужно — по учёбе, по карьерной лестнице. — Не-не, мимо. Какое влияние у научного сотрудника биологического факультета МГУ? Никакого. В академическом плане мне помогала бабушка, профессор МГИМО. Она была автором учебников по итальянскому языку — и меня к нему пристрастила. А со стороны родителей я получал только моральную поддержку. Всё сам.

— Трудовую деятельность ты начинал в банке? — Ещё студентом подрабатывал переводчиком. В Россию поехали иностранцы, и знание языков стало очень востребованным. После была стажировка от туркомпании в Турцию. Я должен был потом переехать представителем этой компании в Италию. В Турции мне сказали: «Как заполнять документы, мы тебе за час покажем, а пока у нас на складе людей нет — иди потаскай баулы». И я две недели их носил. Было весело. Приключенческое время, и общение с представителями преступных группировок, выезжавших на отдых в Римини, тоже было. Любопытный опыт. Тогда я впервые осознал, что футбол — это международный, универсальный язык. На этой теме можно договориться с кем угодно! С кем мне только ни приходилось встречаться в 1990-е. К счастью, даже в самых сложных ситуациях всегда находился кто-то, кто интересовался футболом и мог разрулить любую проблему.

— Приведёшь пример? — Люди накупали в Италии дорогие брендовые вещи, а я отвечал за погрузку этого добра в самолёт и доставку в Москву. И вот приходят ко мне суровые мужчины: «У нас пропали 10 коробок Dolce & Gabbana. Либо ты до завтра их найдёшь, либо тебя закопают прямо здесь, на пляже, и никто не найдёт». А я совсем один в чужой стране. Стремновато. Одни приехали на понт брали, потом другие — те вообще всю тургруппу просто ограбили. Но всякий раз с помощью футбола как-то удавалось конфликтные ситуации решать. Я коммуникабельный, умею находить общий язык с разными людьми.

— Виктор Гусев пережил войну в Эфиопии, теракт в «Крокусе». Когда тебе было реально страшно? — Было. Самолет падал раз вместе со мной, машина меня сбила в 10-м классе, я сделал сальто в воздухе от удара, пролетел метров 20, встал и пошел домой. Спас футбол. Я успел перед ударом машины как-то по-спортивному сгруппироваться, отделался ушибами. Только дома обнаружил, что босиком пришёл: подошвы обуви на обеих ногах оторвало. А ноги на месте. Удивительно! Другой раз на крыше микроавтобуса по Ленинградскому проспекту ехали. Зимой занесло на приличной скорости машину, она перевернулась и поехала на крыше. Я не за рулём был, сидел сзади, если бы вынесло на встречку, вряд ли бы мы сегодня разговаривали. У меня есть хорошее качество, которое позволяет мне выживать — в переносном смысле. У меня короткая память на плохое. Я не злопамятный ни по отношению к людям, ни по отношению к событиям. Если что-то нехорошее и тревожное было, то оно прошло — и слава богу. Я не хочу к этому возвращаться. Жизнь идёт своим чередом. Всё нормально.

Письмо Маслаченко, интервью с Пеле и записка от начальства

— Твоё письмо на имя Маслаченко сохранилось в природе? — Нет, конечно. Но видишь, как работает эффект ТВ и магия голоса и лица из телевизора. Я решил: раз Владимир Никитович комментирует и его показывают на всю страну, значит, он главный (смеётся). Ему и написал.

— Правда, что одно из первых интервью ты сделал с самим Пеле? — Удивительно, но так и есть. Я, кстати, прежде чем к вам ехать, перечитал твоё интервью с Виктором Михайловичем Гусевым, чтобы знать, к чему в целом готовиться. Мы с ним очень похожи: он — иняз, я — филфак. Наше огромное преимущество — языки. Благодаря им я получил работу. На «Плюсе» мне сразу сказали: «У тебя языки, а с ними в данном коллективе сложновато». Переводить различные скрипты, зарубежные журналы я начал чуть ли не с первого дня в редакции, и через два месяца меня взяли в штат — в отдел переводчиков. Это сейчас смартфон любую фразу тебе на любой язык моментально переведёт, а тогда эти умения и навыки была очень востребованы. В редакции ими не обладал вообще никто. Я Маслаченко помогал к репортажам готовиться, ещё когда он Италию комментировал. Он говорил: «Жора…» — единственный человек, который меня так называл. Я аккуратно поправлял: «Владимир Никитович, я Юра. На Жору никогда не откликаюсь — для меня это всё равно что Петя или Коля. Меня назвали в честь деда…» И рассказывал историю, о которой впоследствии меня тысячу раз спрашивали. Маслаченко осекался: «Да-да, Георгий, понимаю…» И тут же: «Жора, а здесь что написано?» Думаю: ладно, бесполезно (улыбается).

— Почему же ты назвал свой канал «Онже Жора»? — В шутку. Воскресная школа юмора Таша Саркисяна. Это ж типа по-французски: Онже́ Жора́. Игра слов. Отсылка к «Москва слезам не верит»: «Он же Жора, он же Гоша».

— Так а что насчёт Пеле? — В 1997 году в Москву приезжает Пеле. Мне говорят: ты язык знаешь, у него португальский, у тебя итальянский — как-нибудь разберётесь. И я поехал в Шереметьево делать короткий репортаж. Потрясло, что приезд Пеле не вызвал совершенно никакого ажиотажа. Наверное, об этом просто мало кто знал — с коммуникацией ещё было не очень. Аэропорт был вообще пустой. Легенду встречал только знаменитый журналист-международник Фесуненко, автор нескольких книг о бразильском футболе. Мы разговорились — оказалось, он был знаком с моей бабушкой. Я уже собрался уезжать после трёх дежурных вопросов Пеле, как Игорь Сергеевич предложил: «У нас тут небольшая заминка с транспортом — оставайся с нами». И я часа полтора провёл в терминале в компании Фесуненко и Пеле! И больше никого вокруг. Я вообще не понимал, что происходит. Я ещё никто и звать меня никак, ни одного футболиста вблизи не видел, а тут сам Пеле со мной разговаривает! Это, видимо, был какой-то знак свыше.

— В одном из интервью ты с восхищением вспоминал свой первый чемпионат мира во Франции. Чем он тебя так тронул? — А первый раз всегда запоминается. Не только в спорте. Это же был первый чемпионат мира, который в России освещался так масштабно, тем более на федеральном канале. В 1994-м ребята ездили в Америку на турнир, но это было довольно-таки кустарно. А тут настоящий продакшен, огромное количество людей, съёмочных групп. То есть это был первый телевизионный российский проект по масштабному освещению Кубка мира, несмотря на то что сборная России в нём не участвовала. И быть частью этого проекта, особенно когда ты без году неделя в индустрии, конечно, здорово. Всё новое: впечатления, встречи, работа.

И самое главное — благодаря ЧМ про меня узнали на «НТВ-Плюс». Всё-таки футбольную группу, кроме Васи Уткина и Димы Фёдорова, никто из руководства не знал. Какие-то мальчики ходят, что-то делают — никто на нас внимания особо не обращал. А ЧМ смотрели все. По большому счёту это был экзамен на способность быть в этой профессии и что-то из себя представлять. К счастью, я его сдал, раз сразу после чемпионата мира мне предложили вести программу на ТНТ. И карьера стала развиваться, я комментировать начал. ЧМ-1998 по-настоящему дал мне дорогу в профессию.

— На днях «Матч ТВ» в соцсетях выкладывал отрывок матча ЦСКА с «Мольде». Твой первый репортаж? — Нет, первым был записной репортаж Италия — Норвегия. Мы получили права на телевизионную картинку ЧМ-1998. Но через год после его окончания матчи надо было переозвучить. И мне дали игру Италия — Норвегия. А ЦСКА — «Мольде» — первый репортаж на стадионе. Он достался мне в награду за хорошую репортёрскую работу — такое продвижение по службе.

— Как это происходило? — Наш директор Алексей Иванович Бурков вызвал меня в кабинет и сказал: «Комментируешь со стадиона». Царство ему небесное, замечательный был человек, жаль, что так рано ушёл. Я тогда, конечно, обалдел. Помню, Хомуха забил в левые ворота. А кто открыл счёт — забыл (Шишкин. — Прим. «Чемпионата»).

Мне повезло в чём? Я всё делал среди первых. Моё поколение на спортивном телевидении — это люди, которые всё делали первыми: матчевые обвязки, студии, ток-шоу. Весь этот путь мы проходили с нуля, потому что до этого спортивного телевидения вообще не было. И, конечно, круто осознавать, что ты находился в начале этого пути и весь его прошёл.

Тогда мы стали делать обвязки вокруг матчей чемпионата Испании — купили права и, конечно, хотели, чтобы это всё показывалось как следует. Была идея, что для раскрутки этой темы надо приглашать топовых футболистов. И на мой первый эфир пригласили Семака. Причём удивительно, что он, суперзвезда, согласился просто посидеть в студии «НТВ-Плюс». Кстати, пользуясь случаем, хочу сказать огромное спасибо и выразить уважение всем моим ровесникам, которые сейчас работают в большом футболе и добились больших успехов, выиграли разные титулы.

Насколько они были открытыми! Считается ведь, что футболисты все из себя высокомерные. Но они тогда так поддерживали нашу работу, так поощряли наше творчество. Почти никогда не возникало больших проблем с приглашением в эфир. Мы на «Плюсе» никаких гонораров никому не платили. Всё происходило из взаимного уважения и их интереса: «А давайте мы своим приходом сделаем определённый вклад в развитие индустрии, в которой мы в качестве футболистов или тренеров существуем».

И Сергей пришёл. Запись этого эфира есть у меня на видеокассете — думал, мало ли, пригодится. По-моему, я даже перегнал её на цифровой носитель. Сижу там как совершеннейший истукан. Причём матч был «Эспаньол» — «Хетафе», какие-то дикие 0:0, а нам надо было в перерыве это всё обсуждать. И вот мы сидим с Сергеем Богдановичем и обсуждаем великолепный испанский футбол.

Так вот — «Мольде». ЦСКА выиграл 2:0 — всё прекрасно. Не знаю, как я откомментировал. Видимо, плохо. Я изредка натыкаюсь на какую-то ретроспективу, когда щёлкаю каналы, и, когда слышу там своё блеяние 25-летней давности, понимаю, насколько это сыро и никуда не годится по большому счёту. Но тогда руководство одобрило: всё, я в обойме. Это очень важно — не сесть в лужу, когда тебе дают шанс. Мне ещё повезло. Спасибо ЦСКА, что они выиграли. Но потом же проиграли. И я думал, что на этом моя карьера закончится. Это поворотный момент в судьбе, когда твой дальнейший путь во многом зависит от руководителя.

— Тебе же тогда принесли записку от начальства? — Там была такая история. Комментировать должен был Маслаченко. Предполагалось, что он едет в Норвегию и работает оттуда. Не помню, по какой причине меня поставили. За день до матча мне звонит Алексей Иванович и говорит: «Завтра комментируешь ответный матч из энтэвэшной студии в Останкине. Готов?» Я говорю: «Готов». С одной стороны, испугался адски, потому что это второй в жизни эфир на федеральном канале и первый — под картинку. Всё-таки стадион — это особый случай. Владимир Никитич, уже будучи в возрасте, говорил, что комментирование на стадионе и под телевизионную картинку — это вообще две разные работы, которые требуют разных навыков. Полностью с ним согласен. А тут под картинку из Останкина.

С другой стороны, у меня сразу облегчение: «Всё ясно. 2:0 в первом матче. Никаких проблем не будет». Прихожу в студию, начинаю комментировать: 0:1, 0:2. А после удаления Марека Холли я поплыл. Я бы и сейчас, наверное, поплыл. В этом и есть изюминка и особенность профессии — ты должен быть готов к непредсказуемости дальнейших событий. Она делает работу комментатора такой особенной. Но невозможно быть готовым всегда к абсолютно любой непредсказуемости! И я тогда растерялся, потому что после 0:3 стало понятно, что игра идёт в одни ворота, причём не в норвежские. Я вообще не знал, что делать дальше.

Что-то там блею, и тут открывается дверь в аппаратную. А это ЧП! Входит с каменным лицом женщина-редактор, очень суровая. И я понимаю, что случилось что-то нехорошее. Она молча, осознавая, что это смертный приговор, вручает мне записку. Я читаю:

«Только что звонил Бурков! И потребовал, чтобы ты немедленно (подчёркнуто) прекратил учить их играть в футбол!»

Я решил, что сейчас закончу вообще всё, не начав даже. Сейчас смешно вспоминать, но тогда я был в полной уверенности, что это провал. Полный. 0:4 — до свидания. ЦСКА вылетел. И я решил, что тоже вылетел.

— Но нет? — На следующий день ехал в Останкино с полной уверенностью, что могу собрать свои вещи, попрощаться и больше сюда не приходить. Думаю, главное – на Буркова не нарваться, потому что это было бы неприятно. Наверное, надо сначала узнать общую реакцию, чтобы быть морально и психологически готовым к неприятному разговору с руководителем. Естественно, лифт приезжает на восьмой этаж, открывается дверь, и стоит Алексей Иванович, собравшийся ехать, видимо, вниз. Я хотел с лифтом сразу уехать, но двери не закрылись — пришлось выйти. А он же спортсмен, крупный, широкоплечий красавец. Говорит: «О, привет! Молодец, здорово отработал, всё хорошо». Но тут же отвёл меня в сторонку: «Пойми, они профессиональные футболисты. Что ты им объясняешь? Они сами знают всё. Их не нужно учить. У тебя хорошая речь, эмоции нормальные. Но у них тренер есть — он им всё объяснит. Тем более ты, наверное, сам по мячу попасть не можешь». Я обиделся: «Как? Я чемпион Москвы! 10 лет в «Спартаке-2». Он удивился: «Ты ещё и футболом занимался! Ну тогда вообще молодец». Так я и остался. А будь на его месте кто-нибудь другой, я бы сел в другой вагон и уехал в неизвестном направлении.

И, кстати, совет, который он тогда дал, мне на всю жизнь пригодился. Свои молодёжные амбиции нужно придерживать в стороне, потому что те люди, которые играют в футбол, занимаются этим всю жизнь. И они объективно знают своё дело лучше, чем ты.

— Меня удивила твоя флегматичная реакция на гол ЦСКА в первом матче. Стеснялся выражать эмоции? — Конечно, в первый раз на федеральном канале я боялся всего. Помнишь, я рассказывал про футболиста, который попробовал быть комментатором? Когда ты сидишь рядом и просто смотришь — это одно. А когда каждое твоё слово может быть направлено против тебя, нужно свыкнуться с мыслью, что ты в эфире и можешь что-то себе позволить. Это, конечно, только с опытом приходит.

— Как и когда ты пришёл к своей эмоциональной манере комментирования? — Не помню. Это что-то внутреннее. Меня, например, просили объяснить фразу «я сейчас закончу вообще всё». Я тогда хотел сказать, что сейчас произошёл такой момент, на котором можно комментаторскую и журналистскую карьеру заканчивать. Потому что такой пик эмоций, который я и вы, уважаемые зрители, только что пережили, вряд ли когда-нибудь повторится. То есть нужно произнести очень много слов, сложноподчинённые предложения, которые растягиваются на целый абзац. А это надо было сказать за секунду в прямом эфире. Подсознание так работает, какие-то нейросвязи в мозгу рождают такие фразы.

То же самое с «Буффонищем». Думаешь, я специально думал, как бы мне этот суффикс прицепить? Нет, это импровизация. Ты просто погружаешься в игру и живёшь ею вместе со стадионом. Задача комментатора — создать эффект присутствия для телезрителя. Болельщик, сидя дома на диване, должен ощущать себя стадионе. А комментатор должен ему в этом помогать.

— То есть нельзя сказать, что ориентировался на какие-то образцы? — У нас не было никакой комментаторской школы. Да, я очень много времени проводил с Владимиром Маслаченко. Бориса и Евгения Майоровых застал. Но нас никто не учил. Конечно, Анна Владимировна и Алексей Иванович всегда были рядом, подсказывали, но какими-то общими мазками — они же футбол не комментировали. Был ещё один очень важный человек, которому я многим обязан в карьере, — Аркадий Фалькович Ратнер. Он был заведующим спортивной редакцией Гостелерадио СССР ещё при Лапине. А к нам пришёл директором телетрансляций. Собственно, он и назначал комментаторов. И благодаря ему я начал какие-то шаги делать.

Это, опять же, о роли личности в карьере. Ты можешь быть гениальным актёром, но, если режиссёр тебе не даёт роли, как ты себя проявишь? А бывает тренер, у которого гниёт футболист. Он считает, что тот физически не готов, ростом мал, а это гений. И потом этот футболист попадает в свою команду, к своему тренеру, и вдруг выясняется, что предыдущий его не разглядел. Об этом писал Герд Мюллер. У него в «Баварии» был тренер по фамилии Чайковский, который вообще его не видел. Говорил, что с такой комплекцией люди в футбол не играют, и держал его в запасе долгое-долгое время. Волей обстоятельств Герд попал в состав, забил и стал одним из величайших бомбардиров в истории футбола. Поэтому личность в любой карьере играет колоссальную роль.

А так, чтобы был некий шаблон… Сейчас есть школы комментаторов, «Матч Академия» — много где учат. А мы пришли на пустую поляну — паши в любую сторону, в которую тебя понесёт. Единственное — руководители направляли, чтоб тебя совсем не снесло. Очень важное качество, которому нас научили Анна Владимировна и Алексей Иванович, — это внутренний самоконтроль.

Не внешний, потому что это было время абсолютной творческой свободы на «Плюсе». И это огромное счастье. Делай что хочешь, главное — занимайся творчеством: снимай сюжеты, телепрограммы. И неважно, сколько людей их смотрят. Мы же, по сути, были первыми блогерами — все, кто работал на «Плюсе» в 1990-е. Только вещали на спутниковом канале.

Мы этот путь прошли благодаря нашим руководителям, которые давали нам свободу. Но при этом очень важен самоконтроль, потому что если ты неадекватен, с тобой аккуратно, без скандалов и криков попрощаются. И ты это понимаешь, соблюдаешь какие-то правила приличия. Происходит самовоспитание. Это был очень важный процесс, который происходил с нами в 1990-е.

Но нас никто не учил. Владимир Никитич мне ни слова не сказал про то, как надо комментировать футбол. Ни звука. Хотя я с ним проводил очень много времени, помогал к репортажам готовиться, с итальянского переводил. А когда мы были на Евро в 2008 году, вообще месяц в одной гостинице жили. И я за компанию, чтобы скучно не было, его возил. Хотя он сам прекрасно водил машину. Я ему говорю: «Владимир Никитич, вам же три часа в одну сторону. В машине одному скучно. Давайте я с вами поеду. Вы после репортажа отдохнёте, я машину поведу». И мы с ним общались.

А те ребята, которые чуть раньше начали карьеру, настолько неопытными были в плане комментаторства, что им и поделиться особо нечем было. Чему они могли нас научить, когда сами учились на ходу? Поэтому мы поколение самоучек.

«Халтурщик» Хиддинк, угроза жены, Россия — Голландия

— 2008 год для тебя вдвойне знаменательный, потому что прокомментировал два крутых матча: еврофинал «Зенита» и Россию — Голландию. — Всё в этом мире неслучайно. Я вообще верю в числа. Не то чтобы помешан на нумерологии, но, если в цифрах разобраться, можно очень многие вещи понять. Математика — это главное, что есть на свете. Неслучайно же, что весь мир можно разобрать на нули и единицы. И построить из этого какой угодно код. И тебя, и меня можно на ноль и единицу в правильном порядке разобрать. Если 2008 сложить, получится 10 — тоже единица и ноль.

— Для Виктора Гусева Евро-2008 — тяжёлое воспоминание, а у тебя — наоборот — звёздный час? — Удивительная история заключается в том, что этот матч, по-моему, первый и последний раз шёл на трёх каналах одновременно: на Первом, «России» и «Плюсе». На Первом комментировал Геннадий Сергеевич [Орлов], на «России» — не помню, а я был вообще в третьей лиге.

— Но запомнили тебя. — Видишь, как вышло? Видимо, неслучайно. Так должно было сложиться.

— Я читал, что у вас с Хиддинком были очень напряжённые и неоднозначные отношения. — У нас с ним не было никаких отношений. Это вообще очень поучительная история — я сделал выводы о том, как выстраивать мнение относительно работы людей, которую ты не видишь изнутри.

— Расшифруй. — Тогда еще не появились блоги. Это было время ЖЖ. Поскольку я уже четвёртую книгу пишу, не могу сказать, что я графоман. Мне неинтересно строчить без повода — поэтому я и не веду телеграм-канал. Но тогда возможности высказаться было не так много, а самоутвердиться и как-то заявить о себе хотелось. Поскольку я не попал в пул людей, которые делали Хиддинку PR-поддержку и строили позитивный образ вокруг его работы, я был сам по себе и никому ничего не был должен. Вообще, очень здорово никому не быть должным. Не в плане финансов, а в целом по жизни. Так значительно комфортнее. Когда одалживаешь, это вводит тебя в определённые рамки, из которых бывает очень сложно вылезти. Поэтому, когда ты никому ничего не обещал и от тебя никто ничего не требует, ты свободен в возможности высказывать своё мнение. Нравится тебе, не нравится — ты никого не обижаешь.

Я в этом ЖЖ что-то писал. И, конечно, меня немножко напрягало это всеобщее восхищение. За ним же должен следовать какой-то результат. Но когда мы с трудом, благодаря Хорватии, вышли на Евро, у меня закрались сомнения. А когда проиграли Испании в пух и прах, я написал текст в ЖЖ и озаглавил его «Халтурщик». Это, конечно, хамство по отношению к уважаемому человеку, который добился в жизни значительно большего, чем я. Так делать нехорошо. И я писал на эмоциях — так тоже делать не нужно. Не зря говорят: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Но мы люди спортивные, сдерживаться не всегда получается. Я накатал пост сразу после Испании и выложил. И это имело резонанс, как-то обсуждалось.

— До Гуса дошло? — Не знаю, я с ним лично не был знаком. Вернее, один раз общался как главный редактор лигочемпионского журнала. Тогда опять повёл себя как маленький. Хотя уже был взрослым человеком и мог вести себя более солидно. Я обиделся на то, что мне не уделили должного внимания, что со мной разговаривали на отвали. Меня это задело. Думаю: «Ну что такое в конце-то концов? Так негоже себя вести». Только потом всё понял. Человек в чужой стране. Пришёл какой-то очередной журналист, которого он не знает, сейчас будет что-то спрашивать. Отказывать неудобно, потому что УЕФА попросил. Это абсолютно по-человечески понятно. Но я, будучи на тот момент малоопытным в таких нюансах, затаил обиду. Думаю: «Ну я найду момент». Сейчас про себя анализирую, почему написал тот текст. Это я так обиду свою выплеснул. А потом меня назначили комментировать матч с Голландией.

— Почему именно тебя? — Раньше в Швейцарию можно было въехать только по отдельной визе. Та группа, которая уехала в Австрию со сборной, не планировалась в Швейцарии. Никто не верил, что наша команда выйдет в плей-офф, поэтому не удосужился сделать швейцарские визы тем, кто был в Австрии. В то же время мы с Никитичем и другими ребятами сидим в Швейцарии и никакую сборную не ждём. А я уже стою в расписании на матчи неких команд в 1/4 финала, которые играют в Базеле. И когда выясняется, что туда приезжает сборная России, я с этим «Халтурщиком» думаю про себя: «Интересно, как я сейчас буду выглядеть? Как полный идиот, потому что «халтурщик» вывел сборную в плей-офф. Наверное, мне надо слиться со всей этой истории». И я написал жене, привёл какие-то аргументы.

Она отправила одну фразу: «Если ты это сделаешь, я с тобой разведусь».

Дескать, отвечай за свои слова, выкручивайся. И потом добавила: «Твоя задача — идти и сделать свою работу». За это я ей очень благодарен.

И я пошёл и сделал. Потом это вошло в какую-то историю. А я вышел со стадиона на окраине города — ни такси, ничего. У меня ещё деньги на телефоне кончились, только эсэмэски мог принимать. Гробовая тишина, и я иду один в этом тёмном Базеле в гостиницу. Не происходит ничего. Только на следующее утро я узнал, что в России миллион людей вышел на улицы по поводу победы сборной.

Годы прошли, и какие-то цитаты разлетелись. Но это волшебство. Так просто сложились обстоятельства. Этого могло и не быть.

— Ты просто пришёл в гостиницу и лёг спать? — Да, и заснул.

— Не испытывал опустошения? — Конечно, я же 5 км шёл в ночи до гостиницы. Ни ответа, ни привета.

— И коллег не было рядом? — Никого не было вообще, все уже разъехались. Чемпионат для швейцарской части закончился. Главный минус профессии заключается в том, что ты все эмоции выплеснул, а от чего эту батарейку подзарядить? От пустого ночного города?

— Жена отреагировала? — Что-то написала, но я уже не помню что. Но звонки не проходили, поэтому обратной связи никакой не было. Я не знал, понравилась моя работа или нет. И в этих мыслях заснул. Это к вопросу о стрессе. Представляешь, после такого матча, такого репортажа — и не с кем поговорить? Ты один. Вообще один. Сам с собой и с мыслями, хорошо отработал или накосячил где-то?

— История с Гусом имела продолжение спустя много лет? — После Евро-2008 продолжать напирать на неудачные моменты в жизни сборной и работе тренера было просто глупо. Я остановился, забыл об этом и всё отпустил. А 10 лет назад мы снимали цикл для «Матч ТВ», в частности фильм про Россию — Голландию. И мне говорят: «Мы договорились с Хиддинком. Брать интервью будешь ты». Мне так неловко, я его не видел столько лет. Но решил, что нужно ехать. Мы встретились, он был очень дружелюбен. Мило пообщались, а после он пригласил на ужин. И там уже я ему всю эту историю рассказал.

Он, конечно, о ней не слышал. И сказал тогда: «Ты пойми, я на 100% знал, что мы никогда не обыграем Испанию — ни в каком составе, ни при каких обстоятельствах. Это было моё решение. Неважно было, сколько мы поиграем: 0:10, 0:7, 0:1 — это не имело никакого значения. Я понимал, что наш шанс — это выиграть вторую-третью игру. Вся подготовка была спланирована таким образом, чтобы выйти и выиграть второй и третий матчи. И вся тактика была построена с учётом возвращения Аршавина».

Хиддинк, будучи тактиком и большущим тренером, принёс матч с Испанией в жертву. Любой другой, менее опытный тренер решил бы: «Матч-открытие, Испания — гениальная команда. Мы сейчас должны костьми лечь, зацепиться за результат, выжечь там всё». Что было бы после этого? Они бы проиграли и сдохли, ко второму матчу были бы не готовы. Гус поступил разумно. Он стратег, знал, что с Испанией шансов нет. Просто, грубо говоря, забил на эту игру, сделал ставку на второй-третий матч. И эта ставка сыграла. По таблице было понятно, что выходим на Голландию. Он эту команду знал, всё у него было просчитано.

И я тогда понял, насколько глупо журналисту, не будучи внутри, оценивать правильность выбранной тренером стратегии. Если он тебе лично о ней не рассказал, как мне в эфире рассказывал Черчесов перед чемпионатом мира и после него, то это другое дело. Про Хиддинка я ничего не знал. Я не был в команде, поэтому не имел права обзываться. Это моя большущая журналистская ошибка, о которой я больше не жалею — мы этот вопрос решили и прекрасно разошлись. У меня даже номер телефона его есть.

Но для меня это был очень хороший урок. Если ты не знаешь, что происходит внутри, никаких досужих домыслов быть не должно. Ты не знаешь, какой план у тренера и команды. А если этот план срабатывает, ты, побежав вперёд паровоза со своими выплесками эмоциональными, оказываешься в дурацком положении. Что и произошло в той истории со мной. Но она меня многому научила. Гус крутой, конечно.

Перебранки с Капелло и приглашение в «Сампдорию»

— С Капелло у тебя были две мини-стычки с разницей почти в 20 лет. — Да, тоже забавно. Я поехал в Италию делать репортажи к чемпионату мира 1998 года. И это было удивительное время, потому что у нас не было никакого продакшена. Я организовывал всё сам: находил по телефонным справочникам номера итальянских клубов, писал туда письма, отправлял по факсу. Как ни странно, они отвечали. Я написал в «Милан», «Интер», «Рому»: «Хочу интервью с тем и с тем». Мне везде ответили: «О, русские журналисты, классно! Да, приезжайте». В 1990-е интерес к России был колоссальный.

Я приехал в Миланелло. Мне назначили интервью с Капелло на какое-то время. Мы прождали его примерно семь часов. А следующее интервью у нас уже подвисало, потому что надо было ехать в Рим. Я в бешенстве. Не из-за него лично, а из-за ситуации. Хотя понимаю, что нам и так делают огромное одолжение. Но из-за того что по времени не успеваем, у меня паника. И наконец всё — Капелло ждёт. Меня предупредили: «Учти, про «Милан» никаких вопросов, он готов отвечать только про чемпионат мира». Я итальянский знаю неплохо, но не в таком совершенстве, чтобы всё было безошибочно. А тут ещё нервы, Капелло, я — начинающий журналист. Фабио злой как чёрт. Потом уже выяснилось, что мы прождали семь часов, потому что к нему приезжали люди от Берлускони увольнять. Но он всё-таки пришёл.

Я этого не знал. Но ты должен понимать, что человек ведёт себя так не потому, что у него что-то личное по отношению к тебе. У него что-то личное по отношению к себе, к своей жизни, у него что-то происходит не так. Это твоё эго виновато в том, что ты сидишь и что-то про себя думаешь. Ему дела до тебя никакого нет. Он пришёл и сделал свою работу, потому что обещал, хотя его уволили.

Мы начали интервью. И на третьем или четвёртом вопросе я вдруг говорю: «А вот, кстати, «Милан»…» Он сорвал петличку, выругался и куда-то пошёл. Я чуть ли не на коленях: «Синьор Капелло, извините». Он буркнул: «Давайте следующий вопрос». Так мы с ним познакомились.

— А вторая встреча? — В следующий раз мы встретились в России. Это было в подтрибунном помещении в «Лужниках» — РФС был инициатором интервью. Фабио пришёл, я даже не успел объясниться, что я — это я. Но столько лет прошло, он, наверное, забыл. Рядом с камерой стоял руководитель пресс-службы РФС, контролировал ситуацию. И он попросил говорить по- английски, чтобы понимать, о чём идёт речь. Я задаю абсолютно безобидные вопросы. И на третьем вопросе Капелло вдруг начал прыгать до потолка, верещать страшным голосом на весь стадион: «В чём дело? У меня нет времени, вы меня отвлекаете. Вообще, я никому ничего не должен». Какой-то поток эмоций и речи. Человек из РФС взирает на всё это с выпученными глазами и понимает, что происходит что-то нехорошее. И тут я Фабио по-итальянски абсолютно спокойно говорю: «Синьор Капелло, я вас прошу, пожалуйста, успокойтесь. Я здесь совершенно ни при чём. И вообще я вас чем лично обидел? Почему здесь передо мной всё это происходит?» Он вдруг осёкся, реально пришёл в себя: «Да просто они мне ничего не сказали». Я говорю: «Поймите, меня попросили задать вам пять вопросов на английском языке. Ничего личного». Всё, мы с ним договорили.

Ещё через несколько лет на каком-то финале Лиги чемпионов иду в подтрибунке — навстречу Капелло. Узнал меня: «Чао, привет!» Нормально пообщались, потом разошлись. Хиддинк и Капелло — два самых крутых тренера в моей жизни. Хотя ещё был Свен-Йоран Эрикссон, который меня в «Сампдорию» звал. Это тоже великая история!

— Напомни. — Это было в дотелевизионную эпоху, в начале 1990-х. Я тогда работал с итальянцами — переводчиком. И оказался в Италии с человеком, который дружил с руководством «Сампдории». Он сам из Генуи. И он мне говорит: «Ты же футбол любишь, играешь. Я тебя со всей командой познакомлю». А это было после моей травмы, когда я уже «без колен» был.

«Сампдория» сезоном ранее выиграла чемпионат — это был топ-клуб с топ-игроками: Гуллит, Виалли, Дзенга. Я приехал в гостиницу, где вся команда собралась. Смотрю на этих звёзд как ошарашенный. И товарищ говорит: «Пойдём, я тебя сейчас к Свену подведу». А это супертренер на тот момент. И мой знакомый говорит: «Это мой друг Джорджо, он играл в футбол в России».

Свен на меня смотрит — я в хорошей спортивной форме, на коленях же не написано, что они травмированы. И спрашивает: «Где ты играл?» Я сказал, что в «Спартаке». Не стал говорить, что это был «Спартак-2», а не академия. Но, по сути, никого не обманул. «Спартак» же — это бренд, он уже тогда гремел в Европе. И Свен говорит: «Приходи завтра на тренировку, я на тебя посмотрю». А представляешь, если б я был футболистом? Хоть каким-то со здоровыми ногами. Я отвечаю: «Свен, вы знаете, я пас — у меня колено…» Вот и всё.

«Пьяное интервью» с Геничем и «Футбольная ночь» с Лопырёвой

— Вторая ситуация с Капелло была до чемпионата мира? — По-моему, после.

— Это не тот случай, когда у тебя подсознательный гнев на него копился и выплеснулся? Я имею в виду, что привело к вашему знаменитому разговору с Геничем. — А к Капелло там какие претензии? Там же про него нет ни слова.

— Ты назвал агента Капелло гениальным, поскольку он выбивает из РФС огромные деньги. — А Капелло здесь при чём? Агент делает свою работу, молодец, это бизнес.

— Собственно, перейдём к этому знаменитому «пьяному» интервью. Что это было? — Это была шутка на самом деле. Мы с Костей тогда комментировали матчи ЧМ-2014 для Первого канала. Это была огромная честь, большущее промо в карьере. Поэтому мы с огромным ажиотажем готовились. Параллельно я писал для «Советского спорта». И мне нужно было после последнего матча, который мы проиграли, набросать колонку. А писать колонку после поражения и вылета из большого турнира — это самое противное для журналиста дело, потому что нужно сдержаться в эмоциях. Вот в чём первопричина.

В колонке я не написал то, что мне хотелось бы. Всё-таки это центральная газета — надо находить более мягкие формулировки. Мне звонит Артём Локалов, который тогда в «Совспорте» корреспондентом работал, и говорит: «Я тебя очень прошу. Мне нужно буквально несколько вопросов». Я отвечаю: «Тёма, я сейчас пишу колонку для твоей газеты. Можно я отдохну? Я устал». Он напирает: «Мне неудобно, коллеги отказываются. Я хотел, чтобы вы с Костей Геничем были там вдвоём. Уже с ним договорился». Я согласился прийти, когда закончу колонку. Выпил ровно две порции кайпириньи (коктейль на основе бразильской водки — кашасы. — Прим. «Чемпионата»). Это ничто.

Я был трезвый как стекло, но на очень плохих эмоциях.

Это был день, когда все твои ожидания не оправдались. Ты всякий раз ждёшь, что наконец-то чудо произойдёт и мы на чемпионате мира как-то себя покажем. И когда это всё заканчивается, у тебя просто полное опустошение. А тут ещё надо собраться с мыслями, какой-то текст написать и потом ещё вместо того, чтобы с ребятами посидеть в баре, отметить фактически завершение командировки, нужно идти давать обещанное интервью.

Смотрю, сидят Костя, Тёма и хоккейный корреспондент Паша Лысенков. У него камера GoPro. Я говорю: «Подождите, мы ж про устное интервью договаривались». А он такой: «Да это я для себя, в архив поснимаю, ничего особенного». А я уже уставший, мне бы побыстрее всё это закончить, поэтому на съёмку было плевать. И в какой-то момент я решил попаясничать. Иногда люблю клоунаду какую-то дать. У меня весь дневник в младших классах был исписан: «Мешал вести урок. Паясничал. Кривлялся».

Я общался с Локаловым и в основном слушал Костю. Там 90% времени говорит Михалыч, а я ему всё время пальцем показываю типа: «Дай слово сказать». Но у Михалыча мяч отобрать невозможно, если он сам его не отдаёт. Поэтому я просто кривлялся и паясничал. Вышел, специально ударил ногой какой-то предмет…

— Генич сказал, что ты упал. — На самом деле, конечно, никуда я не падал — просто двинул какую-то урну. Я считал, что развлекаю Костю. И вообще, чемпионат мира закончился, мы разъезжаемся — у нас как бы вечеринка отходная. Компании никакой не было, уже всё закрыто, остаётся только по домам ехать. Но хотелось эмоции выплеснуть. Я даже не думал, что это куда-то пойдёт. Тогда, в 2014 году, интернет-платформы в самом зачатке были. И никто не представлял, какая на это может быть реакция.

— Что было дальше? – День прошёл, на следующее утро я встаю, и мне звонит Генич: «Ну ты звезда интернета. Паша выложил всё в YouTube, там уже 100 000 просмотров за несколько часов». Я думаю, вроде ничего такого не было — в наше время есть куда более неприличные вещи. Но я не давал согласия на публикацию.

Звоню Сергею «Биги» Егорову, он там редактором был. Говорю: «Серёж, некрасиво, потому что твой коллега попросил об одолжении. Я ему это одолжение сделал, хотя не обязан был давать интервью. Мы договорились, что это устно и никакого видео не будет, тем более с публикацией. Звони Лысенкову и проси, чтобы он это видео удалил». Он отвечает: «Я не могу ему ничего сказать, потому что это его личный канал. В данном случае я не начальник и не командир. Ты же взрослый человек, головой должен думать».

И тут я понимаю, что он прав. Ты должен думать о последствиях того, что делаешь. Особенно если ты человек публичной профессии и тем более если тебя снимают. Это урок на всю жизнь.

Раньше я всегда думал, зачем подписывают разрешение на съёмку. Мне казалось, это формальность. А на самом деле это документ, согласно которому ты потом можешь какие-то претензии предъявлять.

Но в моём случае это было чистой воды кривляние, ни на что не рассчитанное. Мы просто устали и были расстроены тем, что сборная снова подвела. Там же проходные соперники были — Южная Корея, Алжир. Мы могли выходить из группы. Поэтому было очень обидно, и я решил выступить. Но Серёжа Егоров абсолютно прав.

— Генич недавно вспоминал, что вам звонили с Первого со словами: «Вы что, охренели?» Было такое? — Мне не звонил никто. У меня оставался матч Бельгия — США, один из крутейших, когда бельгийцы 40 ударов по воротам нанесли — по-моему, рекорд ЧМ. Я понимал, что с Первым каналом сосуществую, и, если бы произошло что-то совсем нехорошее, мне об этом сообщили бы.

Думаю: «Мне уже нужно ехать в аэропорт. Просто так же меня не отправят в другой город». Сажусь в самолёт — никто не звонит. Прилетел в Сан-Паулу, переночевал. На следующее утро иду на стадион — тоже никто не звонит. Решил: «Может, когда на позицию приду, скажут, что отбой, комментирует человек из Москвы». Но снова ничего не произошло. Я отработал матч, на следующий день улетаю. И перед отлётом мне звонит главред Первого канала и говорит: «Мы хотели тебя поблагодарить. Вы с Костей молодцы. Спасибо вам большое, всё топ, супер. Рейтинги отличные».

А я чувствую, он хочет что-то ещё сказать, но стесняется. Неловкий момент. И уже перед тем, как попрощаться, он добавляет: «Понятно, что вы с «НТВ-Плюс», там у вас свои законы, свобода, всё можно. Но на Первом канале всё-таки другая ответственность, поэтому надо вести себя в соответствии с определёнными стандартами поведения». Я не то чтобы стал оправдываться, сказал, что это произошло случайно, подстава, можно сказать. Но в общем никаких дурных последствий эта история не имела. Кстати, надо отдать должное — Первый канал позвал нас в 2016 году. Но мы тогда уже были на «Матч ТВ», поэтому с Первым проехали.

— У тебя был ещё проект «Футбольная ночь». Считаешь его прорывом на российском спортивном ТВ? — Абсолютно. Не знаю, правда ли это, но, по слухам, Василий Кикнадзе, который в тот момент возглавлял спортивную редакцию «России-2», своим ребятам говорил: «Я не знаю, как они это делают. Откуда у них доля 5%?» Проблема в том, что НТВ хотело долю 10%. У них была идея сделать развлекательно-футбольный формат, который будут смотреть люди. Но не зашло.

Спортивная аудитория конечна даже в интернете. Ты не можешь прибавить какие-то цифры за счёт естественных просмотров. На телевидении то же самое. Поэтому сам по себе проект, конечно, был прорывом. Девочка-ведущая в кадре по всем канонам иностранного телевидения. Естественно, за основу мы взяли Италию.

— Это ты придумал? — Нет, энтэвэшные ребята. Была попытка посмотреть, возможен ли такой формат. Но они нас изначально поставили в невыполнимые условия: 24 минуты хронометража на восемь матчей с шутками и сценарием. У программы был хороший бюджет, перед первым эфиром пригласили ребят из КВН сценарий писать. Всё-таки при такой длительности программы импровизировать невозможно. Там посекундно расписан хронометраж, и, если ты заговоришься или выйдешь за 5-10 секунд, это катастрофа. Поэтому всё строго по тексту.

И пришли ребята из КВН, начали писать сценарий. Я почитал, говорю: «Ребята, это невозможно. У нас не принято так шутить про российский футбол. У нас закрытое общество — все друг друга любят, все друг друга уважают. То, что здесь написано, мы вслух не произнесём». Всё закончилось тем, что мы с Ташем приезжали накануне и фактически экспромтом писали подводки. Таш это называл воскресной школой юмора — он же из Comedy.

Но была задача, чтобы это было более-менее остроумно и в рамках приличия. Конечно, с учётом специфики футбольного сообщества — крайне обидчивого и в штыки воспринимающего любое острое слово, сказанное в их адрес.

Но, во-первых, этот проект был прорывом. Во-вторых, его смотрела достаточно большая аудитория. У него были отнюдь не нулевые рейтинги, просто они не соответствовали ожиданиям руководства канала. Это совершенно нормальная история. Однако и гости сами по себе были крутейшими. И Вика, и Таш классно выглядели, и футбол мы показывали. Поэтому я считаю, это был вполне имевший право на жизнь проект.

Пикировка с Карпиным, «прогнозы Черданцева», искусственный интеллект

— Как в целом изменилась профессия за 20-30 лет? — Колоссально. С появлением интернета изменилось всё. Когда я начинал карьеру, ты был, по сути, единственным проводником между зрителем и футболом. Есть же байка, что якобы Вадим Синявский некоторые радиорепортажи проводил из ресторана стадиона «Динамо»: просто выдумывал события, ориентируясь на шум трибун. И кто-то совершенно случайно его на этом подловил: проезжая мимо на машине и слушая репортаж, человек вошёл в заведение и обнаружил там Синявского. Я не знаю, правда это или выдумка, но в эту историю вполне можно поверить. Раньше, что бы ты ни говорил в эфире, невозможно было перепроверить. Комментатор был единственным источником информации. Пересказывая прочитанное в La Gazzetta dello sport, я в какой-то степени открывал мир европейского футбола для людей — ведь ни «Чемпионата», ни других крупных ресурсов, ни клубных сайтов на русском языке ещё не существовало.

Сейчас такой необходимости нет — люди и так всё знают. У поклонника клуба есть официальный сайт, страницы болельщиков, соцсети на любом языке — и он живёт в этом фактически 24 часа в сутки. Это усложняет нашу работу. Комментатор не может быть подписан на новости всех клубов всех лиг. Что-то где-то он естественным образом упускает — невозможно быть на одном уровне знания матчасти с фанатом конкретной команды. У меня, правда, был период, когда комментировал 20 матчей подряд «Милана». 20! Я уже рассказал всё что можно и в какой-то момент начал просто гонять мяч, потому что уже нечем поделиться с аудиторией. Сегодня зритель в этой информации и не нуждается. Ему больше не нужно рассказывать, кто и за сколько денег куда перешёл — это всё можно посмотреть в режиме онлайн. Кнопку нажал — и у тебя профайл любого футболиста перед глазами. Соответственно, просветительская функция комментатора уже не сильно востребована.

— Геннадий Орлов мягко укоряет молодых комментаторов в переизбытке словесного мусора и неправильных ударений в репортажах, у Виктора Гусева есть претензии по русскому языку. Справедливы упрёки мэтров? — Конечно, и Виктор Михайлович, и Геннадий Сергеевич имеют полное право высказывать своё мнение с высоты опыта и лет. Я этого делать не хочу. Не потому, что у меня этого мнения нет, а потому, что и сам ещё активно в процессе участвую, и мне тоже свойственны ошибки и недочёты в работе — я далеко не идеальный комментатор. С моей стороны было бы странно кому-то из коллег публично высказывать претензии. В частных беседах, на правах чуть более старшего, я могу какой-то совет дать. Но их никто особо не просит — все достаточно взрослые, самостоятельные и живут своей жизнью. Как меня никто не учил комментированию, так и я никого не поучаю. Я не ментор. И именно по этой причине не преподаю в академии «Матча».

— Сейчас стало намного проще попасть в профессию — это плюс или минус? — Конечно, это хорошо. У людей сбывается мечта. Когда я смотрел футбол в советском детстве, для меня Озеров, Маслаченко, Перетурин, Майоров были людьми из другого мира. Попасть в этот волшебный ящик казалось совершенно нереальным. Если бы ты меня спросил, мечтал ли я стать комментатором, я бы ответил: «Конечно, нет». Как можно мечтать о том, что даже представить себе не можешь — настолько это было далеко! Что-то вроде полёта на Марс. Здорово, что у молодых ребят сегодня есть возможность воплотить эту мечту, попробовать себя в настоящем деле.

— Не пугает перспектива замены живых комментаторов искусственным интеллектом? — Никогда этого не произойдёт. Невозможно.

— Почему? — Потому что искусственный интеллект рационален. А человек, принимая решение, которое впоследствии выясняется, что оно гениальное, действует зачастую иррационально. Кроме того, ИИ лишён естественных эмоций. Никакая программа никогда не научит его импровизировать в прямом эфире. На это способен только человеческий мозг. Ни один программист или система не пропишет заранее абсолютно все возможные сценарии, которые могут произойти на футбольном поле. Искусственный интеллект никогда не сможет живо и уникально реагировать на события, сгенерировать что-то своё. Он всё равно использует шаблоны. Никакой искусственный голос не промолчит при четвёртом голе Аршавина — это невозможно запрограммировать. Как ты объяснишь машине, что именно сейчас надо дать паузу? Никак. Поэтому ведущие прямого эфира и комментаторы могут в последнюю очередь опасаться наступления ИИ.

— Зато Валерий Карпин наверняка будет доволен, если нейрокомментаторы начнут гонять мяч без оценочных суждений. — Он, может, и будет доволен, а миллион других людей — нет. Не существует идеального комментатора. Кому-то хочется, чтобы он больше молчал, кому-то нужны эмоции. Это вкусовщина чистой воды. «Идеальный комментатор» — в FIFA. Робот тупо гоняет мяч. Это же невозможно слушать! Я играю без звука не потому, что мне не нравится мой голос или Генича, а потому, что это очень плохо, шаблонно звучит. Плохой комментатор комментирует шаблонами. Комментатор должен хорошо говорить на русском языке и разнообразить свою речь, искать подходящие синонимы, новые формулировки. Шаблоны — это скучно.

— Вы с Карпиным общались после той заочной пикировки тренера с комментаторами? — Общаемся постоянно. На прошлом Зимнем Кубке в Абу-Даби играли с Георгичем в мой любимый падел. У нас с Карпиным всё нормально — никаких размолвок. У нас часто делают из мухи слона. То, что выносится на публику, на личных отношениях не сказывается вообще никоим образом. С большинством людей, работающих в футболе, меня связывают взаимное уважение и плюс-минус 30-летнее знакомство.

В футболе все всегда на эмоциях, обижаются друг на друга из-за любого неосторожно сказанного слова. Не поверишь, но у меня в этой индустрии не было ни одного настоящего конфликта ни с кем!

— Реально? — Да. У меня абсолютно ровные отношения со всеми в российском футболе — даже с самыми сложными людьми. Есть тяжёлые на подъём товарищи, но даже они говорят: «К тебе — всегда приду». Для меня это комплимент. Значит, мне удаётся выдерживать тут тонкую грань. Люди чувствуют уважение. Мне часто предъявляли раньше претензию: он не задаёт острых вопросов. Это не лояльность, а элементарное воспитание. Грубить, хамить и подкалывать людей, которые могут быть ещё и старше, опытнее тебя — это не задача интервьюера. По большому счёту, приходя к тебе на эфир, человек уже делает тебе одолжение. Он тебе ничего не должен. Это не политик, который приходит на интервью, чтобы обаять аудиторию и выиграть выборы. Он априори должен быть готовым к острым, неудобным вопросам. Есть форматы на телевидении, когда задают неудобные вопросы. Люди потом смотрят «рилзы»: «Там такие вопросы!» А им в комментариях отвечают: «Вы что, тупые? Это всё в сценарии прописано». Директор и пиар-директор актёра до слова, до запятой выверяют шутку, которую тот выдаст типа экспромтом. Это, блин, кино, игра! А мы работаем в прямом эфире. Ты не можешь ничего выбросить из сказанного. Второе — опытный интервьюер должен понимать: если он поставит человека в неудобное положение, тот закроется и на все последующие вопросы будет отвечать да или нет. Тебе это нужно? Он к тебе придёт в следующий раз? Нет. А нам эти люди нужны, потому что зрители на них смотрят. Острые вопросы, безусловно, можно задавать, но самое главное — относиться с уважением к собеседнику.

Один раз Фундукян из «Краснодара» высказался, на мой взгляд, не совсем правильно. Но я его тоже прекрасно понимаю: они вложили кучу денег, борются за чемпионство и переживают за свою работу. Мне в моменте его слова могли показаться не совсем корректными. По прошествии времени мы прекрасно общались с Галицким, а в Абу-Даби на зимнем турнире Хашиг сел со мной рядом на комментаторскую позицию, надел гарнитуру и по всем новичкам мне подсказывал. Поэтому кто там что сказал – не стоит обращать на всё это внимание. Это спорт, эмоции. Я считаю, ровные, уважительные отношения со всеми в индустрии одним из главных достижений в профессии. Меня ничего особенного не связывает с Юрием Палычем Сёминым, а он всегда звонит и поздравляет меня с днём рождения по телефону. Это для меня более важно, чем какие-то домыслы про Карпина.

Если всё, что происходит в раздевалке, выносить на публику, люди подумают, что в футболе одни сумасшедшие работают и ненавидят друг друга (смеётся).

Но вы же там, внутри, не были. Это всё рабочие моменты. Забылось и прошло. Такого, чтобы навек разосраться и руки не пожимать — такого у меня никогда ни с кем не было и, надеюсь, не будет.

— Не обижает мем «Прогнозы Черданцева»? — А он давно остался в прошлом. Но в широком смысле это довольно сложная история.

— Поделись. — Мне свойственно забегать вперёд паровоза. Самый знаменитый пример — это «Реал» — «Манчестер Сити». Я уже отправил гостей праздновать, и тут им забили два на 90-й минуте и ещё один — в дополнительное время (полуфинал ЛЧ-2021/2022. — Прим. «Чемпионата»). Поэтому раньше времени ставить точку не нужно. Я с этим борюсь, но это непобедимо, сильнее меня. Бывает, говорю что-то раньше, чем это случилось, и зачастую ситуация действительно разворачивается в другую сторону. Я не считаю это мистикой. Любой прогноз измеряется не недельным циклом — нужно оценивать на длинной дистанции.

Когда я ещё делал прогнозы, кто-то из блогеров — им же нужно о чём-то писать — подбил мою статистику. Так вот, на длинной дистанции процент точных попаданий у меня оказался выше среднего относительно коллег! Но, видимо, как и в случае с Голландией, всем проще запоминаются мемные штуки. Если людям с этим веселее жить и друг друга развлекать, я ничего против не имею. Другой вопрос, что прогноз — это в принципе дело неблагодарное по двум причинам.

— Каким? — Прогнозируя исход игры, ты исходишь из той фактуры, которой располагаешь до начала матча. Учитываешь кучу факторов: форма команд, результаты, травмы и так далее. Ты всё вроде бы учёл, но выходят «Арсенал» с ЦСКА на поле в том знаменитом матче. Сколько было ударов по воротам Акинфеева? 50? 60? Счёт 0:0 вытекает из логики прогноза? Нет, конечно. Но это игра. Если бы в футболе всё было предсказуемо, все тренеры и игроки были бы миллионерами — просто грузили бы на себя по 100 миллионов и подсчитывали прибыль. Они же разбираются в футболе, верно? Почему же не угадывают 100 исходов из 100? Это спорт, и он непредсказуем. Ты не знаешь, что повлияет на итоговый результат — невезение, погода, судья.

Что касается прогнозов, то я первым в России начал этим заниматься. Первую букмекерскую программу делал я. А поскольку всё новое интересно, ты не задумываешься о последствиях. Относишься к этому не только как к работе, но и как к развлечению. Я-то думал, что предлагаю людям порассуждать вместе: «А давай, Олег, поговорим о матче «Реал» — «Барселона». Новый тренер — что это значит? Наверное, команда выйдет с новыми эмоциями. У «Барсы» травмирован Ямаль, Ольмо 10 матчей играет плохо — что из этого следует?» Выяснилось же, что люди тебя считают экспертом и руководствуются твоими прогнозами в ставках. Получается, я волей-неволей подставляю их. А я не хочу подталкивать людей к решениям, которые могут поставить их в нехорошее финансовое положение. Не хочу разделять ответственность за проигрыши. Поэтому я давным-давно этим не занимаюсь и мем забыл. И контракта с букмекером у меня нет.

— Сам ставками никогда не увлекался? — Нет. Естественно, я пробовал и посмотрел изнутри, как это устроено. И убедился, что вдолгую на ставках выиграть нельзя — в лучшем случае останешься в нуле. А играть ради развлечения мне неинтересно. У меня даже нет в телефоне ни одного букмекерского приложения. Прогнозы на спортивные события я давно не делаю. Это пройденный этап.

— Чего ещё тебе хотелось бы добиться в профессии? — Я не только комментатор, но и телеведущий. И, считаю, что в этой, параллельной специализации у меня тоже неплохо получается. У меня огромный опыт работы в прямом эфире. По количеству часов работы в прямом эфире я даже не знаю, с кем сравнить Диму Губерниева и меня. У ведущих политических ток-шоу, думаю, их меньше. Я работаю только в прямом эфире всю жизнь — это колоссальный навык. Я много где снимаюсь, и режиссёры часто поражаются: «Ну ты профи, с тобой так приятно работать. Тут приходила одна суперзвезда: 20 дублей записала, прежде чем правильно фразу произнесла. А у тебя всё с первого дубля». Актёр — это другое. Он может отрепетировать, поправить, а у нас второго шанса нет. Есть только сегодня и сейчас. Оговорился, перепутал — всё равно двигаешься дальше. У тебя всегда один дубль — первый и он же последний. Этот навык приобретается только с годами, опытом. Его не купишь ни за какие деньги или связи. Это тот капитал, который я накопил за эти годы. И я считаю, что мне есть ещё в чём развиваться как телеведущему. 10 лет назад говорили, что интернет победит телевидение. Говорил тогда и повторю сейчас — бред. Форматы ТВ в интернет не ушли и никогда не уйдут в силу разных обстоятельств и причин, которые все знают и понимают. Мне интересно двигаться вперёд, пробовать новые жанры, и необязательно только в спорте. Я человек достаточно эрудированный и образованный, чтобы вести эфиры на разные темы. А что касается возраста, то и в России, и за границей в кадре работают люди сильно за 50+. Для телевидения это вообще не возраст.

— Серьёзно? — Абсолютно. Дэвид Леттерман в США лет до 80 вёл ток-шоу. Не потому, что молодых нет — просто классическое ТВ больше нацелено на доверие. Зритель рассуждает примерно так: «Вот сидит дядя — наверное, он там не случайно 30 лет вещает. Не могут же все его руководители быть идиотами. Раз его держат — значит, что-то из себя представляет. Давайте-ка его послушаем». А потом человек — существо привычки. Ты привыкаешь к определённому лицу, голосу и знаешь, что в девять часов вечера по телеку появится тётя Маша или дядя Вася и будет тебе о чём-то рассказывать. А когда каждый день мелькают новые лица — это зрителя раздражает. Вопрос привычки и узнаваемости очень важен для зрителя. В этом смысле возраст меня вообще не смущает. По телевизионным меркам он у меня вообще юношеский. Многому ещё можно научиться. Я не вижу здесь конца пути — наоборот, вижу начало.