Роман Ермаков — дипломированный инженер-архитектор, член Московского союза художников, автор проекта «Танцующая ось пятого измерения», посвященного исследованию городского пространства. В 2021 году принял участие в выставке паблик-арта «Красный сад» на Красной площади в Москве с монументальной скульптурой «Стабильная композиция». Входит в число самых популярных паблик-арт-художников России.
Фрагмент беседы. Полная версия интервью «Культуре Москвы» доступна на видео.
— С Романом Ермаковым мы будем говорить об уличном искусстве, о том, как современное искусство работает в Москве и как живется художникам в городе. Скажи, что это за прекрасное пространство, где мы находимся?
— Это первая ситценабивная фабрика, бывшая мануфактура Цинделя. Чем она примечательна? Варвара Степанова и Любовь Попова пришли сюда создавать свои известные на весь мир образцы тканей, экспериментальные, открывшие новую эру в текстиле. Теперь здесь у меня небольшая студия, и такой исторический контекст, конечно, вдохновляет на красоту.
Мы заходим в художественные опочивальни. В место, где творится красота, где все то, что люди видят уже красивым, собранным на выставке, на подиумах под правильным светом, рождается здесь в творческом беспорядке. Но мой творческий беспорядок — только название. Я всегда стараюсь находиться в творческом порядке. Для меня это конструктивно важно.
— Судя по тому, что вокруг, ты не художник хаоса. Все довольно структурированно, наверняка ты помнишь, где что хранится. Почему тебе нужен порядок?
— Я очень люблю порядок, он помогает мне видеть самое главное. Когда я знаю, где что лежит, когда я могу быстро взять то, что мне нужно. У меня сверхразвито чувство контроля — кому-то не нравится, но мне комфортно, когда я управляю временем, пространством, своими действиями, когда знаю, что будет завтра, послезавтра.
Естественно, я не отменяю фактор случайности, он добавляет в жизнь неожиданные прелести. Но когда у меня есть план, и я двигаюсь по нему согласованно, все успеваю, реализуется задуманное, мне в этом комфортно, помогает не тратить энергию на лишнее, успокаивает.— Ты давно занимаешься перформативными практиками. Что такое для тебя перформанс? И чему он тебя научил?
— В первую очередь перформанс и практика создания костюмов дали мне чувство независимости. Я тот художник, который никогда не стремился к работе с галереями. Не было идеи, что художник — единица, которая должна быть при ком-то, и без галереи ты не художник.Перформанс помог мне убедиться в том, что, если у меня есть идея, я могу ее сам реализовать. Я придумал костюм, сделал его, сам в него нарядился, сам в нем двигаюсь. Я пошел и выступил. Такой процесс, полностью подконтрольный, помог мне сконцентрироваться на том, что интересно, — на формообразовании. Перформативная практика дала мне динамику, которая потом легко переросла и в скульптуры.
— Это такой диалог с кинетическим искусством, когда костюм, по сути, кинетическое искусство, которое приходит в движение не механически, а вместе с человеком?
— Так и есть. И название моего проекта — «Живые скульптуры» — родилось, потому что я стремился именно к скульптурной форме. Не к костюму как таковому, чтобы нарядиться и выйти нарядным, а именно оживить сложную форму.
Я работаю без эскизов: есть набор материалов и манекен, и уже на нем начинаю создавать форму. Она может развиваться очень сложно, непредсказуемо, чуть-чуть меняться в процессе работы, потому что я постоянно хочу что-то поправить. И каждый новый виток направляет меня на новый, неизведанный путь. Я не знаю, чем закончится скульптура, когда я скажу: «Стоп, вот сейчас хватит». Могу только почувствовать.
— Если посмотреть на каждый твой костюм, то можно составить некую эмоциональную карту Ромы Ермакова. А как ты от костюмов, от перформанса перешагнул к огромным скульптурам?
— Это произошло, когда я оказался готов. Я знал, что это произойдет, но мне не хотелось случайности. Я на протяжении, наверное, 10 лет очень много работал над костюмами и создавал скульптуры для разных фестивалей, проектов. Каждый раз они были не похожи друг на друга. Но и не было внутренней идеи, которая могла бы их объединить.
Когда создаешь костюм, у тебя есть точка отсчета — тело. Когда я перешел к скульптуре, то не к реалистичной, мне хотелось создавать не столько скульптуру, сколько новые пространства. А когда есть только пространство, то в самом начале нет ничего. Есть улица, и она пустая. Там нет скульптуры — и вдруг она там должна появиться. Толчком, наверное, стало то, что пришло ощущение раскрепощения, внутреннего в первую очередь, желание попробовать создать форму, с которой я еще не работал.
— Скульптура — не сам по себе объект, а некий объект, который меняет пространство вокруг себя?
— Так и есть, художником должна двигать амбиция, хотя бы чтобы удивить самого себя. И желание перестроить мир, трансформировать пространство, наполнить чем-то, что может сделать именно этот художник и только в присущем ему стиле. Момент уникальности очень важен — что никто другой до такого не додумался. — Публичное искусство должно соизмерять себя с той аудиторией, которую даже описать сложно? Или оно должно думать о том, какой мир художник должен дальше построить?— Все зависит от художника. Я считаю, что публичное искусство может и должно быть максимально разным. Когда мои объекты вдруг проходят по улице, сразу все меняется, все вокруг играет другими красками.
— Люди улыбаются?
— Люди очень радуются. Я никогда не встречал негативных реакций на появление костюмов в городе. Всегда азарт. Точно так же со скульптурами.
— Как ты думаешь, Москва — лояльный к паблик-арту город? Он и его жители готовы к столкновению с искусством на улице?
— Конечно. Они, может быть, сами еще того не знают, но они готовы.
— А Москва как город, как заказчик насколько приняла эту форму?
— Москва давно уже готова. Реконструкция города открыла очень большие перспективы. Паблик-арт должен появляться там, где есть благоустройство. Не может быть треснутый асфальт — и вдруг скульптура, фантастически совершенная по форме. Они будут спорить друг с другом, и жители не поймут.
— Искусство не как способ скрыть недостатки, а как недостающий элемент, чтобы еще больше преобразить пространство?
— В моем случае да. Мои скульптуры не работают в пространстве неблагоустроенном. Когда паблик-арт технологичный, дорогой, сложный, логично, что он появляется там, где уже есть всё.
— И Москва давно с этим работает.
— У нас появилась «Арт-фабрика», которую создало Агентство креативных индустрий. Есть Московский продюсерский центр и проект «Контуры культуры». Каждый из этих проектов, как и, например, фестиваль «Здесь и сейчас», учредил Департамент культуры.
В Москве появляется очень большое количество скульптур, но город должен еще захотеть, чтобы паблик-арт появлялся регулярно, например в жилых районах, внутри дворовой территории. Скульптуры будут приучать людей к современному искусству. Здесь очень важны механизмы соучастного проектирования скульптуры. Художник не должен, если мы говорим о паблик-арте, жить и творить в отрыве от сообщества, которое сформировалось вокруг того места, где он планирует разместить скульптуру.
— Считается, что, если ты не попадаешь в галерею, тебя не заметят коллекционеры, твои работы не начнут покупать. Ты можешь быть художником, но о тебе никто не будет знать. Как устроен твой/ваш мир, который немного дистанцируется от этой системы?
— Мне кажется, такую систему придумали сами галереи, чтобы художники считали, что без галерей не может состояться их жизнь.
— Каким путем тогда вы идете, чтобы прийти к известности и ваши работы покупали?
— Путем участия в независимых проектах. Когда, например, случается выставка в той же галерее на Таганке, которая независима сама по себе и на художника не накладывает никаких обязательств. Существует много фестивалей разных, в рамках которых можно показать то, чем ты занимаешься и что творишь. В тех же музеях и галереях бывают коллективные выставки, которые не обязывают к какому-то бесконечному сотрудничеству с галереей или другой институцией. Естественно, на такие мероприятия ходит очень много людей, и коллекционеры, и кураторы. Чем больше ты участвуешь, тем больше о тебе узнают.
Галерея для чего нужна? У галереи налаженный контакт с коллекционерами. Им проще продать ту или иную работу, зная, кто и что собирает. Но художник без галереи, если трудоспособен и находится в сообществе, где он может встретиться с другими художниками, с теми же коллекционерами, кураторами, точно так же становится творческой единицей. У нас есть независимые арт-дилеры, которые без галерей могут продавать работы того или иного художника. У нас очень много художников, которые продаются не через одного, а через нескольких дилеров. Не на постоянной основе, а просто кто-то знает, что я делаю такие скульптуры, и вдруг понимает, кому они нужны.
— А как ты относишься к ситуации, что современное искусство внедряется в классические музеи?
— Я очень это люблю, потому что пространства настолько неожиданные бывают, по крайней мере для того, что я делаю.
Был очень красивый проект в 2022 году в Доме-музее К.С. Станиславского. Там есть библиотека с красными стенами, а внутри шкафов подсвечиваются витражи. В зал мы поставили мою черную скульптуру «Стабильная композиция». У меня было ощущение, что она тут всегда стояла, настолько органична. Опять же симметрия окон — просто идеально. Другой зал — с фиолетовыми стенами, а у меня — желтая скульптура, и тоже невероятно красивый свет. Сразу же сложилась потрясающая комбинация современного и исторического.
— Мне кажется, что это еще взаимное опыление, собственно современное искусство и есть диалог.
— Абсолютно. Это поиски чего-то, доселе не сделанного, того, что будет всех удивлять. Выставка на Красной площади — и как шесть скульптур по-разному смотрелись. Моя-то уж точно! Я понял, что у меня не возникает дисбаланса, что моя скульптура современная, а ГУМ — исторический.
Это было как раз тем диалогом, который направляет на размышления, от чего, к чему мы пришли, куда пойдем дальше, хорошо это или не очень, — интересно. Не стоит сразу отторгать от себя непонятное и неизвестное — нужно понимать, что кому-то это может очень нравиться.