«Землю с родины ношу в кармане»: офицер «Натиск» рассказал, как взял в плен шестерых

Он в армии с 2012 года. Начал срочную службу в мотострелковых войсках, в Чебаркуле Челябинской области, затем подписал контракт и остался в строю. Когда началась СВО, для него это была просто очередная командировка, которая длится уже четыре года.

Гвардии лейтенант Владимир Соломонов — командир мотострелковой роты с позывным «Натиск». В послужном списке — начало СВО в составе передового отряда на Киевском направлении, потом штурм Красного Лимана, назначение на должность командира штурмового взвода, несколько ранений и полгода госпиталей. Коленный сустав теперь искусственный, в ступне штифты, на правой ноге нет пальцев. Но он вернулся в строй. 9 мая прошел вместе с боевыми товарищами в парадном расчете по Красной площади.

«Это была обычная командировка»

— На СВО вы давно?

— У меня была командировка с первого дня спецоперации. А так я в армии с 2012 года. Отслужил по призыву в мотострелковых войсках в Чебаркуле в Челябинской области. Там же остался по контракту. Подписал первый контракт — и по сей день выполняю воинский долг.

— Кто-нибудь из родных ещё служит?

— Да, родной брат. Тоже контрактник. Он доброволец, пришёл в августе 2022-го по зову сердца. Сейчас выполняет боевые задачи. Двоюродные братья тоже военные. Так получилось.

— Как изменились боевые действия на СВО за четыре года?

— Меняются постоянно. Сейчас война дронов. В 2022-м такого ещё не было. Кардинально все изменилось. Противник адаптировался под нашу мощь, под наше оружие. Загнал нас в окопы дистанционно с помощью дронов. Сейчас увидеть врага лицом к лицу — большая редкость. Чтобы его убить, нужно до него добраться, а для этого — преодолеть десятки километров пространства, которое находится под прицелом дронов.

В начале СВО мы участвовали в окопных боях, в стрелковых боях, зачищали здания, могли даже крикнуть противнику, например, предложить сдаться. Сейчас такого уже нет. Ныне только десять процентов боёв — это дожать опорник врага, добить одного-двух. В городских условиях ещё можно подобраться близко. В полевых — нет. Только дистанционно.

— Вы с самого начала были штурмовиком?

— Вначале я был старшим техником мотострелковой роты, выполнял обязанности командира взвода. В первый день войны сел на место наводчика-оператора БМП-2. Командир взвода сел на место командира машины, командир отделения — на место механика-водителя. Усиленный экипаж. Так мы заходили на территорию Киевской и Черниговской областей в составе передового отряда, головной походной заставы.

— А потом переквалифицировались?

— Да. Дальше были задачи, где я себя проявил. Меня официально назначили командиром взвода, присвоили звание младшего лейтенанта — я тогда был прапорщиком. Служил командиром взвода в штурмовом отряде. Потом на базе полков начали делать штурмовые отряды, меня поставили командиром взвода.

— Что сложнее - вести БМП или командовать ротой?

— Как говорил Александр Васильевич Суворов: каждый солдат должен знать свой манёвр. У каждого офицера, сержанта, прапорщика своя должность — и она по-своему тяжёлая. Есть и минусы, и плюсы.

— Когда подписывали первый контракт, видели себя штурмовиком?

— Нет. Видел себя максимум старшим прапорщиком, который передаёт опыт повседневной службы новому поколению. Передаёт любовь к Родине, к военной технике.

Шесть пленных в одном ангаре

 — Приходилось брать пленных?

— Не одного. Даже не десять. Контингент попадался разный. Лично я брал пленных в составе подразделений. Особый случай был в мае 2022-го, когда мы зашли в Луганскую Народную Республику. Штурм населённого пункта Красный Лиман. За него я получил первый орден Мужества. Взял шесть человек в блиндаже.

— Как это было?

— Курьёзный случай. Со стороны, может, выглядит иначе, но для меня он курьёзный. Я воспользовался тем, что называют туманом войны. Противник меня не заметил, я его — тоже. Я обошёл опорный пункт ВСУ. Изначально был не один — со своим взводом. Мы обошли опорник, закрепились на первой улице. Я вышел на связь со старшим начальником, доложил: «Так-то и так-то, нахожусь здесь». Он мне не поверил: «Там противник, где ты? Как ты его прошёл?» Я говорю: «Со мной ещё пять человек, мы закрепились на первой улице». — «Не может быть. Ты врёшь». Я сказал, что не вру, и пошёл обратно. Решил: раз не верят — пойду доказывать.

Мы зашли с тыла в опорный пункт противника. Там было около тридцати человек — бойцы территориальной обороны. У меня даже шевроны дома лежат: 200-я вроде бригада теробороны. Зашли с тыла — и, как в тире, поработали. Основную часть группы противника уничтожили.

Там территория — что-то вроде аграрного предприятия. Большие ангары под сельхозтехнику. В одном из ангаров я забежал во время зачистки, когда возвращался к своим. Думал, что за мной бегут мои подчинённые. Оказалось, что я от них оторвался. Забегаю — а там восемь человек противника стоят кругом, что-то изучают на планшете, один объясняет.

— И что дальше?

— Я забежал и сказал: «Вы окружены!» — и взял их на ствол.

— Сопротивление оказывали?

— Двое побежали — и упали. А шестеро подняли руки. Я сказал: «Оружие на пол». Они выполнили. Вышли ко мне. Оглянулся — а я, оказывается, один. Потом подбежали мои парни. Они, слава богу, до сих пор живы, выполняют задачи. Короче, вывел я этих шестерых и пришёл к старшему начальнику уже с пленными. Ещё одного нашли в этом же опорнике на третий день.

Когда я привёл их — с синими повязками, — мне, наконец, поверили, что опорник наш. Я пошёл дальше, снова через опорник, вернулся на первую улицу. Противника сдвинули натиском, фланги пошли. За день, ближе к вечеру, мы выполнили задачу, на которую я рассчитывал потратить гораздо больше времени. 25 мая мы уже были в центре населённого пункта. Мой взвод — один из первых был в центре. За это наградили орденом Мужества, присвоили звание младшего лейтенанта и назначили командиром взвода.

— Какие бои тяжелее: в лесополосах или городские?

— Каждый бой тяжёлый. Каждая задача. У меня их уже около двадцати. К каждой готовишься отдельно.

Ранение и возвращение в строй

— Вы говорили, получили несколько ранений…

— За год я получил несколько ранений. После одного из них выбыл из строя надолго — больше полугода лежал. Три месяца в филиале Бурденко. Большое спасибо врачам и медперсоналу.

— Какое ранение?

— Минно-взрывное осколочное. Ноги посекло, очень много осколков по всему телу. Сейчас коленный сустав искусственный, в ступне штифты, на правой ноге отсутствуют пальцы. Потом вернулся в войска — меня назначили командиром роты. Сейчас выполняю задачу в этой должности.

— Какая была первая награда за СВО?

— Медаль «За боевое отличие» — за Киевскую область.

— А последняя?

— Медаль «Участник специальной военной операции».

— Вы носите награды в обычной жизни?

— На полевой форме их не носят. Не знаю, почему некоторые военные носят. Награды носятся в кармане или на парадной форме. У меня даже времени нет парадную форму надевать. Однажды надевал — фото есть.

— У вас есть позывной?

— Да. С первого дня меня называли «Север». А теперь позывной «Натиск». Потому что «Северов» развелось очень много. Когда меня назначили командиром роты в другом полку, там уже были офицеры с позывным «Север». Пришлось взять другой. Взял «Натиск».

— Кто даёт позывные?

— Изначально позывной «Север» дал начальник связи. Вообще, позывные присваивает служба связи. Начальник связи распределяет и раздаёт. В нашем взводе с первого дня войны была система: командир взвода — «Север-10», первый взвод — «Север-11», «Север-12», «Север-13». Командир второго взвода был «Восток», третьего — «Запад». В других частях наверное по-иному.

О семье, вере и планах после победы

— Сейчас идут налёты на российские регионы. Вы за этим следите?

— Да, конечно. Переживаю не меньше любого гражданина страны. Особенно когда долетает до Башкирии — я ведь родом оттуда. Внутри всё кипит, а сделать ничего не могу. Злость только копится на врага.

— Как надо отвечать на эти налёты?

— Как командир мотострелковой роты, могу сказать одно: дайте мне команду — я пойду вперёд, сколько смогу, сколько пройду, пока буду жив. Подвиг будет впереди.

— С кем сейчас воюем? С идейными бандеровцами или с насильно мобилизованными?

— Сейчас контингент такой: вышел на улицу за хлебом — и оказался в окопе.

— А в начале было больше идейных?

— Да. Я разговаривал с пленными. Как воина я его уважаю. Для меня он — противник. У меня такая профессия: защищать свою Родину.

— Натовцы попадаются?

— Попадаются. Но лично я таких не брал. Редкий случай, очень редкий, когда они проходят через меня в тыл живыми. Обычно остаются в посадке «двухсотыми».

— Почему так? Они плохо обучены?

— Выбор мы предоставляем: будешь сотрудничать — будешь жить. Но вот так получается. Не хотят сотрудничать.

— За новостями о переговорах следите?

— Времени нет. Пока командир батальона не скажет: «Всё, Володя, хватит воевать, пора домой» — будем биться.

— Гуманитарка приходит? Письма, подарки?

— Я не отношусь к тем, кто просит гуманитарку. У нас всё есть. Но когда ребёнок пишет письмо, какие-то слова, что он гордится мной — это приятно. Вся страна в одном лице.

— Что поднимает настроение на фронте?

— Новость о взятом опорном пункте моими подопечными. Или о выполненной задаче — мной или моим подразделением. Или когда в стране происходит что-то хорошее, праздник.

— Как в войсках праздники отмечают?

— Работаем. Празднично проводим время. У военных что ни праздник — то активный отдых. Что ни выходной — то спортивный. Как лошадь на свадьбе: голова в цветах, а… в общем, вы знаете. Нарядимся, пройдёмся.

— Перед боем есть какой-то ритуал?

— Я верующий православный. Молитва есть. И землю со своей родины ношу в кармане — с первого дня. И шеврон — тоже первый, с 2022 года.

— А какие-то хобби есть?

— Кандидат в мастера спорта по лыжным гонкам и кандидат в мастера спорта по военному троеборью. Сейчас занимаюсь непрофессионально, так, поддерживаю форму. Между посадками бегаю, интервальные тренировки провожу.

— Что планируете после победы?

— Хотелось бы дом построить и заниматься преподавательской деятельностью. Передавать опыт новому поколению.