«Болезненную реальность надо признать» Командир расчета БПЛА — о боях за Доброполье, тактике пилотов ВСУ и главной проблеме фронта

Война беспилотников в «малом небе» сейчас во многом определяет ход боевых действий на всей линии фронта. Дроны охотятся за техникой, срывают подвоз боеприпасов и топлива, парализуют логистику в ближнем тылу и фактически лишают стороны возможности свободно применять бронетехнику у линии боевого соприкосновения. Особенно жестко это проявляется там, где российские и украинские подразделения пытаются наступать навстречу друг другу. Один из таких участков — район севернее Красноармейска (Покровска) и Димитрова (Мирнограда), который российские военные заняли осенью и зимой прошлого года. Корреспондент «Ленты.ру» отправился на позиции российских войск и поговорил с командиром одного из самых результативных расчетов ударных БПЛА на этом направлении — автором Вооруженные силы Украины (ВСУ) так отчаянно удерживают этот участок фронта и почему российским добровольцам приходится покупать беспилотники за свой счет, — в интервью «Ленты.ру».

«Лента.ру»: На какие цели вы охотитесь в первую очередь и сколько человек работает в твоем расчете?

Платон Маматов: Расчет БПЛА — это минимум два человека, максимум четыре. Сейчас мы работаем втроем плюс еще три человека в группе прикрытия. Всего, соответственно, шесть.

Это танки, самоходные артиллерийские установки (САУ), реактивные системы залпового огня (РСЗО) вроде «Града», буксируемая артиллерия, бронемашины, пикапы, квадроциклы. Иными словами, все, что ездит, ползает и стреляет.

Случается бить и не совсем типичные цели — например, тяжелые дроны типа «Вампир» или «Баба-яга». Плюс поддержка штурмовых операций.

Оговорюсь: пехота противника — не наш основной профиль. Но если есть задача «разобрать» блиндаж или позицию на пути наших штурмовых групп, мы никогда не отказываемся.

Как за последнее время изменилась твоя работа и вообще тактика применения БПЛА?

Начнем с того, что по обе стороны фронта очень быстро развиваются системы РЭБ, поэтому работать на радиочастотах становится все сложнее. Уверенности, что ты сможешь эффективно поразить цель, с каждым днем все меньше. Приходится постоянно усложнять техническую часть: менять частоты, поднимать ретрансляторы в воздух, искать нестандартные решения.

Другой вариант — переходить на управление через оптоволоконные кабели, как сделали мы. Здесь есть свои ограничения, в первую очередь дальность полета. Зато можно не опасаться противодействия систем радиоэлектронной борьбы.

Эта история осталась в прошлом. Идет постоянное техническое усложнение.

Один мой знакомый, большой специалист по БПЛА, считает, что в течение ближайшего года и российские, и украинские дроны будут работать в основном на оптоволокне, потому что все «радио» будут глушить напрочь. Я разделяю эту точку зрения.

Такие прогнозы звучат уже третий год, но дронов становится только больше.

Да, потому что это вечная борьба газа и противогаза. «Радио» все еще актуально, но техническая составляющая действительно очень сильно усложнилась. Главный вопрос — диапазон доступных частот. Достигнем ли мы предела в ближайшей перспективе? Я не знаю.

Зато я знаю, что с каждым днем такая работа становится дороже, а противодействие БПЛА только нарастает. Например, противник придумывает системы, которые рвут оптоволокно дрону прямо в полете.

Это как?

Коптер несет на себе большую катушку с тончайшим проводом, который стелется за ним по земле. На участках наиболее вероятных пролетов ставят «егозу» — это конструкция, состоящая из укрепленного на земле электродвигателя и 10-15 метров колючей проволоки, которая одним концом закреплена на валу двигателя. Двигатель запускают, он раскручивает проволоку, и, если оптоволокно пролетающего дрона попадает на такую вертушку, оно неизбежно оборвется.

Еще существуют наземные дроны-тральщики со специальными зацепами для обезвреживания боеприпасов. Они курсируют вдоль украинских позиций и тоже могут легко повредить оптоволокно, наехав на него.

Но это лишь одни из немногих способов противодействия БПЛА. А еще и мы, и они выставляют на дорогах посты воздушного наблюдения (ПВН), главная задача которых — уничтожать любые вражеские «птицы».

Отсюда и главные перемены в тактике. Она стала в первую очередь засадной.

Это сейчас основная тактика?

Для «Ирландцев» — да, но не для всех российских подразделений. У противника, признаю, она тоже очень популярна. Но и против нее уже есть противодействие. Например, перед сумерками, когда на фронте активизируется движение транспорта, пехота или инженерная разведка прочесывают местность и маршруты логистики в поисках дронов в засадах. «Ждунов» уничтожают стрелковым огнем, сбросами, иногда — другими FPV-дронами.

Иными словами, то, что было год назад, — легкая прогулка по сравнению с тем, что мы имеем сейчас.

А как быстро такие технические решения распространяются в войсках? Это системная история или скорее инициатива отдельных бойцов и подразделений?

Армия — это в первую очередь бюрократия, а любая бюрократия инерционна и медленна.

Нет армейской директивы, которая предписывает взять «Ниву» или УАЗ и спилить с него крышу и двери. Но ты делаешь это сам, потому что понимаешь: открытый кузов дает лишние три-четыре секунды, чтобы выскочить из машины и убежать от дрона.

Эти три-четыре секунды могут стать определяющими в твоей биографии: ты либо будешь жить, либо нет.

То же самое касается костров, РЭБ, сетей и гладкоствольного оружия. Ружья появились в армии не потому, что кто-то сверху приказал. Просто оказалось, что из ружья сбить дрон проще, чем из автомата. Люди стали доставать оружие сначала нелегально, потом полулегально. А уже затем гладкие стволы начали вписывать в материальное обеспечение и выдавать на руки. Аналогичная история — с тепловизионными прицелами.

Насколько хорошо противник научился противодействовать вашим новым приемам?

Объясню на примере. Два месяца назад мы зашли на новую позицию и начали дотягиваться «птицами» туда, куда раньше не дотягивались. В первые дни мы разбивали украинскую технику, как уточек в тире. Буквально: прилетаешь, обнаруживаешь — поражаешь. И так раз за разом. Прошел месяц — и на тех же маршрутах, в тех же точках все стало намного сложнее.

Там уже висят сетки, стоят вооруженные посты, движение техники подстраивается «под небо», то есть они отслеживают нашу активность в воздухе. Начали прятаться, сворачивать в укрытия, пережидать опасность. Потом связываются между собой и проскакивают, пока наших дронов в небе нет.

Я читал их методички по противодействию БПЛА: там очень подробно расписано все, вплоть до поведения водителя в машине, — что делать, чтобы не попасть под дрон, и что делать, если атака уже неизбежна.

Они пытаются систематизировать опыт. И они, и мы. Сначала ты что-то делаешь, у тебя получается — делишься с другими. Например, засады на оптоволоконном дроне чуть ли не первыми в России применил наш отряд. Когда-то это было ноу-хау: «Ничего себе, дрон умеет садиться в засаду!» А сейчас это настолько массовая практика, что никого уже не удивишь. Ну «ждун» — и все.

То есть удары дронами стали основной формой боевых действий?

Нет, я не согласен с такой формулировкой.

Просто с визуальной точки зрения работа БПЛА выглядит эффектнее. А повседневная рутина пехоты — мрачная, тяжелая, и поэтому не так заметна в интернете.

Учебники, где было написано, как должны действовать артиллеристы, стрелковые подразделения, танкисты, авиация, как они взаимодействуют и как строится оборона, оказались бесполезными. Развитие БПЛА отправило эти учебники на помойку. Если по учебнику разворачивать гаубичный дивизион, он сгорит еще до того, как доедет до позиции. А если каким-то чудом доедет и развернется — сгорит после второго залпа.

Рядом с нами когда-то работали два 120-миллиметровых миномета. Мины к ним возили по лесу на электросамокатах: к самокату привязывали несколько мин, и вся эта апокалиптичная конструкция ехала по тропинке к миномету, потому что больше туда не могло доехать вообще ничего.

Еще раз: войну выиграет пехота, не беспилотчики. Но беспилотная война перечеркнула прежнюю концепцию боевых действий, сделала ее неактуальной. Ее надо придумывать заново, полностью.

Как противник чувствует себя на вашем направлении? Где у него просела боеспособность, а где, наоборот, произошло усиление?

Мы сейчас сражаемся за территорию севернее Красноармейска (Покровска) и Димитрова (Мирнограда). Там у ВСУ очень хорошо подготовленные и оснащенные отряды БПЛА. У них много техники, в том числе бронированной.

Да, они просели по качеству и количеству пехоты. Но при этом изменили ее тактику: у них появились высокомобильные штурмовые полки. Это не линейные бригады — фактически пехотные подразделения без техники, тяжелого вооружения и беспилотного компонента. Это чисто штурмовая пехота, которую быстро перебрасывают на наиболее угрожаемые участки фронта. Условно, если мы продавили фронт в Краматорске, они перебрасывают туда штурмовиков.

При такой системе потери должны быть огромными.

Да, они заканчиваются, но быстро пополняются и снова идут в бой. Мобилизационный резерв не исчерпан. Как сейчас принято говорить, это «мясо», но достаточно эффективное.

Давай рассуждать теоретически. На покровском участке стоят линейные бригады — с артиллерией, танками, беспилотниками, логистикой, всем, что положено по штату. Они начинают «огребать», фронт проседает, возникает угроза оголения флангов. И тогда туда прибывают высокомобильные штурмовики и, главное, подготовленные отряды БПЛА.

Штурмовики отбивают накаты, потом сами идут в контратаку, восстанавливают утраченные позиции.

То есть резервы ВСУ не исчерпаны?

Нет. Периодически у противника случается кризис резервов, как осенью прошлого года. Когда наши вошли в Красноармейск, они перебросили туда свежие части. Но соседний участок восточнее начал осыпаться. Образовался так называемый Добропольский выступ.

Большими потерями они сумели купировать эту угрозу, но наша пехота все равно продвинулась на десятки километров вперед. Посмотрим, как будет развиваться ситуация летом.

То есть стоит ждать активизации боев на этом участке?

Конечно. Они уже активизировались. Зимой и в начале весны воевать трудно, а поздняя весна и лето — это всегда период активных действий.

Ты сказал, что на вашем направлении действуют элитные украинские части БПЛА. Значит, логистика Российской армии тоже находится под угрозой?

Да. Объясню на примере. Ты выезжаешь на боевую задачу из пункта временной дислокации в глубоком тылу. Уже в 30-40 километрах от линии фронта попадаешь в зону повышенного риска и вынужден соблюдать определенные правила, чтобы не попасть под дрон.

А на расстоянии 10-15 километров от передовой все становится совсем жестко. Чтобы добраться до позиции и выйти оттуда живым, приходится очень сильно заморачиваться. В редких случаях можно заехать на технике, но это будет легкая машина с открытым кузовом, чтобы успеть выскочить при атаке.

Чаще всего приходится идти пешком, в крайнем случае — ехать на мотоцикле или квадроцикле. Не так давно у нас была позиция, куда мы доставляли снабжение на ручных тележках.

Это реалии современной войны. Вся логистика переднего края и ближнего тыла крайне рискованная и проблемная. Собственно, это главный фактор, который сдерживает наступательные действия и у нас, и у противника.

Но я не могу сказать, что противник чувствует себя хорошо. За прошлый выход, который длился около месяца, наш расчет сжег 63 единицы техники, включая тяжелобронированную. Всю — на маршрутах снабжения.

Это очень серьезный результат по нынешним временам.

Не скрою, да, очень серьезный. И наш расчет тут не единственный. Представь, что каждый день происходит на украинских логистических путях и какие потери несет противник.

Пехоте нужно есть, пить и желательно иметь возможность стрелять в сторону врага. Поэтому я бы не сказал, что украинцы чувствуют себя хорошо.

Такое число пораженных целей говорит о том, что у вашего отряда большой запас дронов. Не каждое подразделение может таким похвастаться, учитывая стоимость и огромный спрос.

Честно скажу, это очень больная тема. Мы могли бы поражать в разы больше целей. Не 60 в месяц, а условные 160. Мы ограничены только количеством «птиц» и боеприпасов. У «Ирландцев» есть расчеты, есть мотивированные профессионалы, которые готовы ****** почти круглосуточно. Но есть и ограничения по поставкам.

Поэтому мы постоянно на связи с волонтерами и да, тратим собственные деньги на покупку дронов. Потому что считаем — иначе победу приблизить нельзя. Мой командир бесконечно бегает по спонсорам: политикам, общественникам, предпринимателям. Буквально выпрашивает, уговаривает, вымаливает эти несчастные дроны. Что-то я сам собираю через Telegram-канал, а потом закупаю.

К тому же они постоянно дорожают. То, что условно стоило полгода назад 100 тысяч, теперь стоит 150. А оптоволокно сейчас вообще в дефиците, потому что большая часть производственных мощностей находится в Китае и Индии. И, насколько я знаю от источников в отрасли, значительные объемы забронировали американцы — до 2028 года.

Но важно оговориться: ударный отряд БПЛА «Ирландцы» обеспечен намного лучше многих других частей, которые вынуждены буквально ходить по полям и собирать подбитые «птицы». При должном обеспечении мы могли бы полностью перекрыть украинское снабжение в этом районе — ни одна мышь не проскочила бы.

А что насчет технических характеристик российских дронов?

В России много достойных моделей ударных БПЛА. Но в скорости адаптации мы немного отстаем, медленнее реагируем на изменения. И, повторюсь, дронов нужно выпускать кратно больше. Это главная проблема.

При этом российские подразделения продвигаются вперед, по крайней мере на части направлений. За счет каких преимуществ удается наступать?

Главная причина — за четыре года боевых действий у нас сложились очень профессиональные боевые коллективы, лучшие в своем деле. И речь не только о расчетах БПЛА. Это и артиллеристы, способные из гаубицы попасть в движущуюся Bradley, и танкисты, которые научились действовать в нескольких километрах от передовой, не подставляясь под удары.

Судя по публикациям в соцсетях, ты на фронте с 2022 года. Расскажи, пожалуйста, а как ты стал оператором БПЛА и почему выбрал именно это направление?

Первый контракт я отбегал в пехоте — медиком в штурмовой группе. Это был отряд «БАРС-13»: Харьковская область, Луганская Народная Республика (ЛНР) — Кременские леса...

На второй контракт я тоже хотел идти в штурмовую пехоту, но одна знакомая девушка-волонтер предложила попробовать выучиться на беспилотчика. Я тогда сказал, что ничего в этом не понимаю, опыта у меня нет. Беспилотники я видел только глазами пехотинца, который от них огребает на позициях. Она ответила: «Ничего, тебя всему научат». Я пошел в центр подготовки — и меня научили.

Сейчас я сражаюсь в добровольческой бригаде «Гром-Каскад». Это подразделение специализируется исключительно на беспилотных системах. Внутри него есть отдельный отряд ударных БПЛА «Ирландцы» — название пошло от позывного нашего командира.

«Гром-Каскад» связан со спецназом «Каскад», который был расформирован в конце 2023 года?

Отчасти. С 2017 года «Каскад» де-факто был донецким спецназом, а с 2022 года стал боевым подразделением и сражался на передовой наряду с другими частями. Через несколько месяцев у них появился первый взвод беспилотной авиации. Его создавал будущий Герой России полковник Дмитрий Саблин, депутат Госдумы.

Но старого «Каскада» уже три года нет. А тот самый взвод превратился в отдельное подразделение «Гром-Каскад» в составе Добровольческого корпуса. Оно специализируется в основном на больших дронах — «Герань», «Игрок», ZALA...

Но отдельный отряд ударных БПЛА «Ирландцы», в котором я командую расчетом, хотя и входит в состав бригады, напрямую подчиняется командованию группировки «Центр». По факту мы находимся в распоряжении командующего группировкой войск «Центр» — потому что показываем один из лучших результатов по числу поражений на нашем направлении.

А к центру беспилотных систем «Рубикон», который подчиняется Минобороны, вы имеете отношение?

Скажем так, у нас налажено тесное сотрудничество, но формально мы — не они.

Боевые действия продолжаются пятый год. Что заставляет тебя сражаться дальше, учитывая, что в Добровольческом корпусе службу можно покинуть в любой момент?

Мы в этом плане несколько шарахнутые, потому что мы добровольцы. Если человек пошел воевать от безысходности, он, прямо скажем, не очень мотивирован воевать. Устали все, но именно такие люди ждут мира больше других.

А добровольческие подразделения в основной массе готовы сражаться дальше.

Объясни, за что конкретно сражаешься и почему считаешь, что надо продолжать?

Войну надо выигрывать. Я против войны в принципе, всегда был против. В 2022 году я бесконечно считал наши потери — людские, материальные. Например, сбили наш вертолет — я начинал считать, сколько на его стоимость можно было бы всего построить. Мне все это очень не нравилось.

Нашей Родине война обходится очень дорого. Эти средства мы могли бы вложить в науку, образование, медицину. Но я прекрасно понимаю: есть одна вещь хуже войны. Это проигранная война. И раз уж это началось, надо доводить до логического финала. До того, что мы сможем назвать победой.

Как ты понимаешь победу?

Мир на любых условиях, к которому призывают некоторые граждане, вообще-то называется капитуляцией. Когда ты публично говоришь: «Ребята, я готов мириться на любых условиях», — тебе выдвинут такие условия, что ты *******.

Мир любой ценой — это формула Льва Троцкого в 1917 году. Россия перед самой победой над Германией потеряла огромное количество территорий, что стало одной из причин Гражданской войны. Мы не можем позволить себе мир на любых условиях.

Понятно, что мы пока далеки от тех целей, которые были заявлены в 2022 году. И не факт, что мы всех этих целей достигнем. Но добиться мира на приемлемых для нас условиях мы вполне способны. Наверное, в этом сейчас и заключается смысл боевых действий.

Да, мы сражаемся сейчас с половиной мира. Помимо Украины, против нас США, Великобритания, Европейский союз — можно долго перечислять. Мы ведем очень тяжелую, очень сложную войну. И если мы ее проиграем, если капитулируем, то окажемся по уши в неприятностях. И эти неприятности будут включать не только потерю Донецкой и Луганской Народных Республик, а также Крыма. Они будут включать репарации, ограничения на армию, флот, ядерную энергетику, торговлю и так далее. Условно, мы откатимся в ситуацию 1990 года, и страна будет лежать в руинах. Разруха, хаос, безработица — полный мрак.

Я понимаю, что от бесконечного ужаса войны устали многие. Они говорят: «Давайте закончим, а дальше пусть будет как-нибудь».

Ты считаешь, что откатить все в условный 2021 год уже невозможно?

Да. Вот это «как-нибудь», которое наступит после окончания войны «на любых условиях», окажется настолько ужасающим, что война покажется многим счастливым временем. Значительная часть людей до сих пор живет в парадигме мирного времени и сравнивает нынешний период с 2016-м, 2018-м — сытыми и благополучными годами, когда по городам не прилетали ракеты и беспилотники, когда не погибали люди на фронте, были доступны кредиты, ипотеки, поездки в Турцию.

Да, если формально сравнивать нынешние трудности с мирными временами, тогда все было намного лучше. Но те времена закончились. Мы сейчас находимся ровно там, где находимся.

Для мира нужно, чтобы обе стороны были на него согласны. А Украина сейчас категорически не согласна на мир. Мы это видим: они мира не хотят. Украинской власти нужна бесконечная война. Соответственно, как и с кем в этих условиях мириться, я лично не очень понимаю.

Как, на твой взгляд, может закончиться этот конфликт?

Я надеюсь и рассчитываю на вариант, при котором у противника рассыпается какой-то участок фронта — там заканчивается пехота, способная его держать. Наши передовые группы прорывают оборону, вырезают расчеты беспилотников и артиллеристов. В украинской обороне образуется пустота.

Затем в эту пустоту вводятся подвижные резервы. А прочая система боевого обеспечения — например, отряды дальнобойных БПЛА — просто рассыпается. Потому что, условно, на позиции сидит оператор «Птах Мадьяра», пытается поднять коптер в воздух, а к нему заходит наш мобилизованный и простреливает ему голову из автомата.

То есть усилиями одних только БПЛА сдерживать подвижные соединения невозможно?

Именно. Чтобы посадить на позиции беспилотчиков, надо их где-то «родить», довезти, оборудовать укрытия, обеспечить прикрытие. Танковая колонна пройдет нужное расстояние быстрее, чем они успеют развернуться. Такая ситуация, например, произошла с нами в Харьковской области осенью 2022 года, а с украинцами — под Суджей. Вот такого прорыва фронта я хочу и жду, каждый день работая на своем участке.

Где беспилотчику тяжелее: в обороне или в наступлении?

Мечта любого беспилотчика — вражеское наступление. Когда я был в учебке одного из подразделений БПЛА в Запорожской области, на их счету были десятки подбитых танков.

Это опасная, но очень комфортная работа.

А в наступлении работать, конечно, сложнее. Тебе нужно постоянно двигаться за штурмовыми частями, подтягиваться к линии боевого соприкосновения. И бьешь ты чаще всего не танковые колонны на марше, а хорошо укрытую, замаскированную технику и блиндажи — то есть прогрызаешь позиционную оборону.

Это, повторюсь, гораздо сложнее, чем отражать вражеские наступления. Но именно этим мы сейчас и занимаемся.