«Война изменится до неузнаваемости» Полковник Генштаба Андрей Демуренко — об уроках СВО, переменах в армии и оружии будущего

Боевые действия на Украине не просто изменили военную отрасль — они перечеркнули привычные представления о войне. Танковые клинья и классические общевойсковые операции XX века уступили место противостоянию беспилотников (БПЛА), малых штурмовых групп и цифровых систем. Но впереди — еще более резкие сдвиги: армии по всему миру вынуждены перестраиваться под реальность, которая еще недавно казалась невозможной. Почему специальная военная операция (СВО) на Украине начиналась с устаревших подходов, какие уроки уже извлечены и как это меняет современную военную науку, «Ленте.ру» рассказал военный аналитик, полковник Генерального штаба в отставке Андрей Демуренко.

«Лента.ру»: За время боевых действий на Украине характер и принципы войны радикально изменились. Какие факторы сыграли в этом решающую роль?

Андрей Демуренко: Нужно констатировать, что в 2022 году Россия начала специальную военную операцию, не имея полного понимания ее масштабов и характера. По ряду ключевых направлений подготовка была, откровенно говоря, недостаточной.

Это не вина, а беда командования, которое не смогло предусмотреть множество факторов — от формирования кадровых резервов до юридического обеспечения. Я имею в виду вопросы мобилизации, выплат, а также статус добровольческих формирований и частных военных компаний (ЧВК).

Некоторые из этих системных проблем не решены до сих пор.

Иными словами, начало специальной военной операции оказалось неудачным.

При этом важно учитывать: ни у военного, ни у политического руководства России не было опыта ведения войны такого типа. Кто-то из высшего комсостава застал Афганистан, другие — Чечню или Сирию. Но это были совершенно другие конфликты, мало похожие на то, что происходит в последние годы.

В таких условиях ни Россия, ни СССР не воевали со времен Второй мировой войны.

С учетом этого ответ очевиден: решающими стали новые технологии, оружие и техника.

Что вы имеете в виду?

Новые технологии в сочетании с особенностями театра военных действий полностью определили тактику обеих сторон. Прежде всего — массовое применение разведывательных и ударных FPV-дронов, которые фактически взяли на себя часть задач артиллерии. Стратегические беспилотники вроде «Гераней» стали выполнять функции дальнобойных ракет.

То же касается радиоэлектронной разведки и обработки больших массивов данных с поля боя. Никогда прежде эти системы не играли настолько критичной роли.

Отдельно отмечу искусственный интеллект, который с этого года начали применять в связке с разведывательно-ударными комплексами и для управления роями БПЛА.

Мы готовились к действиям крупными группировками, к изоляции районов танковыми клиньями — по лекалам середины и конца XX века. Но эта стратегия была фактически нежизнеспособной уже тогда.

То есть классический общевойсковой бой ушел в прошлое? Что пришло ему на смену?

Традиционные концепции — «концентрация сил», «участок прорыва», «изоляция района боевых действий» — утратили прежнее значение.

То же самое касается принципов комплектования, организационно-штатной структуры и базовой тактики.

Приведу пример. Еще в 1988 году я опубликовал в ведомственном журнале статью, где критиковал классическое наступление стрелковой цепью под прикрытием БМП — основу общевойскового боя того времени. Мы, как и ряд других теоретиков, предлагали внедрять тактику мобильных огневых групп, разработанную американцами во Вьетнаме: бой идет мелкими группами, продвигающимися под прикрытием высокоточного оружия и смежных подразделений.

Командующий округом тогда высмеял эти идеи и опубликовал опровержение. И вплоть до начала СВО армия сохраняла старые подходы.

Но сейчас именно эта тактика стала основой наступательных действий...

Да, ею пользуются и российские, и украинские военные.

Значит, солдат, особенно срочников, продолжают готовить по устаревшим схемам.

Как при этом изменилась роль техники и огневой поддержки?

Наступление крупными бронегруппами сменилось работой с закрытых огневых позиций: техника служит средством поддержки пехоты.

Командиры взводов и рот корректируют огонь, наблюдая поле боя через камеры БПЛА и рассчитывая координаты на планшетах. По сути, ударные дроны и высокоточная артиллерия стали главными инструментами непосредственного поражения, а техника на переднем крае — их прикрытием и способом развить успех. Это полностью переворачивает классическую тактическую доктрину.

Главное — сегодня невозможно сосредоточить на поле боя крупные силы. Даже несколько танков или небольшая колонна в ближнем тылу будут мгновенно обнаружены радиоэлектронной разведкой и уничтожены дронами.

Это меняет всю логику управления подразделениями и планирования операций.

Это затрагивает и артиллерию?

Безусловно! Классическая «контрбатарейная борьба» в прежнем понимании исчезла. Артиллерия больше не развертывается батареями на стационарных позициях.

Сделав несколько выстрелов, расчет обязан немедленно сменить позицию, иначе его уничтожат.

Насколько эти принципы работают на практике?

Реальность на поле боя всегда опережает теорию. Штурмовые подразделения вынуждены «прогрызать» оборону мелкими, высокопрофессиональными группами. Это касается и городских боев, и полей, и лесопосадок.

Каждый боец — универсал: он действует с гранатометом, занимается разминированием, управляет беспилотником, корректирует огонь. Группы прикрытия обязаны владеть разными типами высокоточного оружия. Требования к подготовке рядового бойца выросли многократно по сравнению с недавним прошлым.

При этом важно учитывать: все это справедливо прежде всего для европейского театра военных действий. В пустыне, тайге или джунглях ключевые принципы будут иными.

Политические цели военной операции меняют характер боевых действий?

Да, конечно. Политические цели первичны. Если, например, Израиль стремится лишить Иран ядерного оружия, он не будет вводить войска, а ограничится ударами с воздуха. Для России это тоже справедливо.

Как изменилась система управления войсками на передовой?

Она претерпела кардинальные изменения. В общих чертах: оперативное звено управления почти исключено из цепи принятия решений. По сути, остались два уровня — тактический и стратегический.

Привлекать вышестоящие инстанции чаще всего бессмысленно.

Объясню. Командир бригады, корпуса или оперативной группировки в силу масштаба ответственности не обладает тем объемом «сиюминутных» данных, которые есть у офицеров на переднем крае. Он физически не может эффективно планировать маневр крупными силами в реальном времени. И это не его вина — сама концентрация таких сил стала смертельно опасной.

При этом удары по объектам стратегического значения — мостам, складам, узлам энергосистем и другим элементам критической инфраструктуры — по-прежнему планируются и санкционируются на уровне высшего военно-политического руководства.

Такая модель отражает суть современной войны высокой интенсивности: децентрализация тактики при сохранении централизованного стратегического управления.

А как изменился подход к логистике и снабжению?

Логистика изменилась радикально, но прежде всего в прифронтовой зоне. В глубоком тылу — в сотнях километров от фронта — система в целом осталась прежней: грузы доставляют железнодорожными составами и крупными автоколоннами, транспортные узлы работают по старым схемам.

Но по мере приближения к линии соприкосновения картина меняется полностью. Формировать колонны даже на расстоянии 10-20 километров от передовой стало смертельно опасно.

На последнем отрезке пути солдаты нередко переносят грузы вручную — это называют «караванами». У штурмовиков все еще сложнее: в серую зону боеприпасы не принесет никто, пока группа там не закрепится. Поэтому боец иногда вынужден тащить по 40-50 килограммов снаряжения — и этого все равно может быть недостаточно.

Причина — дроны и средства разведки. Склады вблизи фронта пришлось дробить на множество микроскладов, пункты снабжения рассредоточивать. Логистика последнего километра строится не по принципу эффективности, а по принципу живучести и скрытности.

Какую роль играют беспилотники в этой новой системе?

Даже если полностью очистить небо от вражеских дронов, темпы продвижения резко не вырастут, потому что дрон — лишь один из элементов высокоточных средств.

Неважно, кто перед тобой — профессиональный наемник или мобилизованный, вступить в ближний бой и зачистить позиции все равно придется пехоте. БПЛА не способен выполнить эту задачу.

Однако борьба с беспилотниками стала одной из самых сложных и критически важных задач на поле боя. И, как ни парадоксально, наиболее эффективно с дронами противника борются другие дроны — своего рода «дроны-ПВО», перехватывающие и уничтожающие более крупные беспилотники.

Как все эти изменения повлияли на психологическое состояние бойца? Какие качества стали критическими для выживания и выполнения задач?

Признаюсь, даже меня, сына фронтовика и человека, прошедшего несколько горячих точек, современное поколение бойцов удивило — в хорошем смысле. На специальной военной операции я служил в одном из подразделений Добровольческого корпуса. Там бойцы — в своем роде максималисты.

Эти качества — фундамент, и они универсальны для любой эпохи. Но и навыки изменились. Солдату нового поколения нужно уметь действовать по-другому: соблюдать современные требования маскировки, управлять БПЛА, корректировать огонь. На любой войне появляются новые умения — так было и в Великую Отечественную, когда владения винтовкой уже было недостаточно.

Главным становится постоянное обучение и технологическая грамотность.

Это не что-то принципиально новое. Так было всегда: на смену штыковому бою пришли траншеи и артиллерия, затем танки и авиация. Каждый технологический скачок требовал новых компетенций. Новые конфликты неизбежно потребуют новых умений.

Как специальная военная операция изменила представления о военно-промышленном потенциале государства?

Российское военное руководство на протяжении 35 лет исходило из индустриальной логики войны и готовило материальные резервы для крупного конфликта. Однако на этом пути были допущены ошибки. Предполагалось, что на хранении есть большие запасы техники и боеприпасов, пригодных к немедленному применению. Реальность оказалась иной: значительная часть резервов была небоеспособной. Это стало серьезным просчетом.

Ключевая задача сейчас — прогнозировать развитие современной войны и адаптировать оборонно-промышленный комплекс под эти прогнозы.

При этом за последние годы экономика продемонстрировала высокую способность к адаптации: от обеспечения базовым обмундированием до развертывания массового производства беспилотников. Особенно заметен прогресс в тактическом снаряжении — разгрузках, бронежилетах, прицелах, приборах ночного видения. Модернизация идет постоянно.

Будущее высокотехнологичных систем будет зависеть от того, насколько опыт их применения попадет в боевые уставы и технические руководства.

Что еще важно учитывать?

Готовность промышленных предприятий. В военной экономике существует понятие «теплого производства»: конвейерные линии в мирное время выпускают продукцию малыми сериями, совершенствуют образцы, но в случае необходимости переходят к массовому выпуску.

Какую роль играют частные производители и волонтерские инициативы?

Здесь важно разделять постоянное производство частных оборонных компаний и ситуативные усилия волонтерских проектов.

Главная задача — систематизировать, унифицировать и интегрировать эту продукцию в общую логистику и систему обеспечения.

Этот тренд характерен для всех ведущих армий мира. США давно идут по этому пути. Исключения — Китай и Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР). Но Китай давно не вел масштабных войн, и неизвестно, насколько его централизованная модель будет жизнеспособна. В КНДР, по имеющимся данным, сохраняются серьезные проблемы с производством современных и высокотехнологичных систем.

Как нынешний конфликт обозначил пределы возможностей военных союзов вроде НАТО или ОДКБ — в организационном и политическом смысле?

Сразу подчеркну: это мое личное мнение. По долгу службы мне приходилось взаимодействовать с представителями командования НАТО. И могу сказать: классическая блоковая система уходит в прошлое.

На смену ей приходит логика национальных государств, которые создают ситуативные военно-политические альянсы под конкретные задачи.

НАТО и ОДКБ уже переживают эрозию. Интересы их членов не совпадают, а внутренние противоречия нарастают, несмотря на риторику единства.

Это уже происходит. Вспомните Турцию: она реализует собственную экспансию на Ближнем Востоке и Кавказе независимо от позиции НАТО.

Такая картина действительно напоминает вторую половину XIX века...

Да. Мировая политика циклична.

Когда США перестанут уделять НАТО первостепенное внимание, альянс, на мой взгляд, постигнет судьба Организации Варшавского договора (ОВД). Восточный блок держался на ресурсах и политической воле СССР.

Появятся новые коалиции и ситуативные союзы. Они будут формироваться и распадаться достаточно быстро, реагируя на изменения международной обстановки. Свежий пример — стратегическое партнерство России и КНДР.

Как в этой логике будет меняться глобальная военная доктрина России?

Все зависит от глубины анализа текущей войны. Я считаю, что ее активная фаза на данном этапе геополитического противостояния подходит к концу.

После крупного конфликта всегда наступает период осмысления. В 1920-е годы СССР проделал огромную работу, изучая опыт Первой мировой и Гражданской войны. Это дало плеяду блестящих военных теоретиков. Аналогичный процесс происходил в США после операций в Ираке в 2000-2010-е годы — разбор начинался еще до формального окончания боевых действий.

Нам нужен такой же процесс: всесторонний анализ, формирование рекомендаций, затем реформа. На этой основе следует пересмотреть все доктрины, включая глобальную.

Но есть проблема: значительная часть высшего военного руководства — люди старой школы, чье мышление порой излишне консервативно. До сих пор можно услышать мнение, что будущие войны вернутся к принципам крупных формаций прошлого века и нам нужно готовиться к действиям строго по уставам XX века.

Я категорически не согласен с этой оценкой.

Насколько в таких условиях актуальны классики военной науки — Сунь-цзы, Карл фон Клаузевиц, Александр Свечин? Не устарели ли они в эпоху дронов и ИИ?

Базовые принципы, сформулированные классиками, не устаревают. Они универсальны. Речь не об их актуальности, а о грамотном прочтении. Их сила — в понимании законов войны: соотношение цели и средств, значение морального фактора, туман войны.

Тот, кто видит в них лишь опыт прошлого, проиграет. Как и тот, кто следует им слишком буквально.

Какими вы видите боевые действия через два-три года? Какие переломные моменты могут появиться в ближайшем будущем?

Повторюсь: я считаю, что активная фаза текущего конфликта с высокой вероятностью завершится в течение нескольких месяцев. Но это не означает, что оставшаяся часть Украины станет дружественным или нейтральным государством. Угроза возобновления полномасштабных боевых действий на этом направлении сохранится.

Тренды, о которых мы говорили, в ближайшие годы только усилятся. Ключевым фактором станут не просто технологии, а оружие на новых физических принципах.

Речь идет о беспилотниках с энергоустановками, позволяющими находиться в воздухе десятки часов, о гиперзвуковых комплексах следующего поколения, о новых видах высокоточного оружия. Переломным моментом станет не само появление таких систем, а их массовое применение и интеграция в единую разведывательно-ударную сеть.

Необходимо пересмотреть роль танков и тяжелой техники, разработать новые станковые гранатометы повышенной точности. Перед нами стоит множество трудных, но вполне решаемых задач.

И России, чтобы сохранить паритет и двигаться к превосходству, придется приложить очень серьезные усилия, адаптируясь к этой новой реальности.